Еще до конференции Эйзенхауэр предупредил республиканцев: если они 
выдвинут его, он не будет организовывать активную широкомасштабную выборную 
кампанию. Вместо этого он намеревался выступить пять или шесть раз по 
национальному телевидению. Одна из причин — состояние его здоровья; другая — в 
отличие от кампании 1952 года у него уже был наработанный авторитет; третьей 
причиной была его занятость — президент просто не имел возможности тратить 
время на участие в предвыборных мероприятиях в отличие от предыдущей выборной 
кампании, когда он был только кандидатом в президенты. Через месяц после 
выдвижения кандидатом в президенты, 19 сентября, он выступил по телевидению со 
своим первым обращением. Он трезво обрисовал положение в мире и подчеркнул роль 
Администрации в его сохранении. Он отверг призыв Стивенсона запретить ядерные 
испытания как "театральный жест" *12.
       Личный взгляд Эйзенхауэра на оппозицию был более чем скептический. Он 
сказал Груентеру: "Стивенсон и Кефауэр вместе представляют собой самую жалкую и 
слабую пару, которая когда-либо претендовала на высшие посты в нашем 
государстве". Эйзенхауэр никогда не сомневался, что он и Никсон одержат победу, 
поэтому со спокойной душой предоставил Никсону заниматься всей работой, 
связанной с выборной кампанией. Но, как и в 1952 году, республиканцы — 
профессиональные политики могли нервничать и предполагать, что все идет вкривь 
и вкось. "Я заметил, что по мере приближения дня выборов, — писал Эйзенхауэр 
Груентеру, — всех одолевает нервное возбуждение. Вы встречаете человека, 
который пребывает в истерическом состоянии от уверенности в решающей победе, а 
через некоторое время в тот же день вечером вы видите этого же самого человека 
с лицом, вытянутым от испуга" *13.
       Национальный совет Республиканской партии настаивал, чтобы Эйзенхауэр 
выступал чаще. И Эйзенхауэр убедил себя, что это необходимо. Он объяснил Сведу, 
что хочет не только победить, а победить решающим большинством. Без такого 
мандата избирателей, считал он, "я бы не желал быть вообще избранным". Свое 
желание он объяснил двумя причинами. Во-первых, его деятельность по 
"реформированию и ремонту" Республиканской партии была далека от завершения, а 
его влияние на партию в значительной мере будет зависеть от того, с какими 
результатами будет одержана победа. Во-вторых, он ожидал, что демократы 
сохранят большинство и в Сенате, и в Палате представителей. Работа с 
демократами, хотя для Эйзенхауэра она во многих случаях была проще, чем с 
республиканцами, также будет зависеть от того, с какими результатами будет 
одержана победа. Поэтому он решил "совершить некоторые поездки в ходе кампании" 
и выступить с речами в полдюжине городов. Отчасти эти поездки он совершал ради 
удовольствия — он любил путешествовать, а отчасти ради того, чтобы "доказать 
американскому народу: я достаточно здоровый индивид" *14.
       Но была одна проблема, которая заставляла его действовать, — призыв 
Стивенсона к запрещению испытаний атомного оружия. И поскольку проблема 
существовала, поскольку существовал и повод для возрастающего презрения к 
Стивенсону со стороны Эйзенхауэра, а именно: неумелая и запутанная постановка 
проблемы, а также способ ее использования Стивенсоном. В намерениях Стивенсона 
действительно была мешанина: он ратовал за отмену призыва в армию, за 
прекращение ядерных испытаний и в то же время призывал значительно увеличить 
ассигнования на создание ракет. Эйзенхауэр считал, что ядерные испытания — 
слишком сложная и опасная тема, чтобы ее муссировать во время политической 
кампании. Он предпочел бы оставить ее в покое. Советники говорили Стивенсону, 
что его попытки атаковать Эйзенхауэра по любому вопросу, касающемуся 
национальной обороны, будут выглядеть глупо. Тем не менее Стивенсон настоял на 
том, чтобы вопрос о прекращении ядерных испытаний стал главной темой его 
предвыборной кампании, что и завело его в тупик.
       Весь сентябрь англичане и французы продолжали оказывать давление на 
Насера, поскольку Эйзенхауэр призывал их действовать без спешки. Тем временем 
шпионский самолет У-2 был готов к эксплуатации. В результате полетов этого 
самолета на Среднем Востоке обнаружилось, что Израиль проводит мобилизацию и 
имеет на вооружении около шестидесяти французских реактивных самолетов "Мистэр".
 Эйзенхауэр пришел в ярость — ведь в соответствии с трехсторонней декларацией 
1950 года Соединенные Штаты, Соединенное Королевство и Франция обязались 
поддерживать статус-кво на Среднем Востоке в отношении вооружений и границ. 
Франция ранее попросила разрешения у американцев (и получила его) продать 
"Мистэры" Израилю, но только двадцать шесть, а не шестьдесят. Таким образом, 
Эйзенхауэр узнал, что французы вооружали Израиль в нарушение соглашения 1950 
года и лгали американцам в этом вопросе.
       Эйзенхауэр не считал, что Израиль нападет на Египет; его внимание 
приковывала Иордания. Он сказал Даллесу: "Доведите до сведения Израиля, что он 
должен прекратить эти атаки на границе с Иорданией". Если они будут 
продолжаться, то арабы попросят оружие у русских и "результатом будет 
советизация всего района, включая Израиль".
       Эйзенхауэр сказал Даллесу, что, по его мнению, "очевидное агрессивное 
отношение Бен-Гуриона" является результатом его убежденности в том, что 
политическая кампания в Америке подрежет жилы Администрации Эйзенхауэра. 
Эйзенхауэр поручил Даллесу твердо заявить Израилю: "Бен-Гурион не должен 
совершать серьезной ошибки, основанной на его убежденности, что победа на 
внутренних выборах для нас представляет такую же ценность, как сохранение и 
защита мира". Даллес должен был также передать Бен-Гуриону, что в долгосрочной 
перспективе агрессия Израиля "не может не привести к катастрофе, и те его 
друзья, которые у него еще останутся в мире, не смогут ничем помочь ему, как бы 
сильны они ни были" *15.