зачитывать какие-то места из документов. Затем он добавил, что у  него  были
сомнения, насколько правильно сообщение НКВД, но они рассеялись после  того,
как недавно было получено сообщение от чехословацкого президента Бенеша, что
их разведка имеет данные  через  свою  агентуру  в  немецкой  разведке,  что
перечисленные военные руководители завербованы немцами.
   Это было невероятным. Но не все были  поражены  -  видно  было,  что  это
сообщение предварительно обсуждалось Сталиным с Ворошиловым как  с  наркомом
обороны, потому что он не удивился, не возражал, сомнений не высказывал.
   Я сказал Сталину: "Уборевича я очень  хорошо  лично  знаю,  других  также
знаю, но Уборевича лучше всех. Это  -  не  только  отличный  военный,  но  и
честнейший,  преданный  партии  и  государству   человек.   Уборевич   много
рассказывал мне  о  своем  пребывании  в  Германии,  в  немецком  штабе  для
повышения своей квалификации. Да, он высказывал высокую оценку генералу  фон
Секту, говорил, что многому научился у немцев с точки зрения военной науки и
техники, методов ведения войны. Будучи уже здесь, он  все  делал  для  того,
чтобы перевооружить нашу армию,  переучить  ее  для  новых  методов  ведения
войны. Я исключаю, что он мог быть завербованным, мог  быть  шпионом.  Да  и
зачем ему быть шпионом, занимая такое положение в нашем государстве, в наших
Вооруженных Силах, имея такое прошлое в гражданской войне?"
   Сталин же стал  доказывать,  что  именно  тогда,  когда  Уборевич  был  в
германском штабе на обучении, он и был завербован немцами. Об  этом  говорят
данные, которыми  располагает  НКВД.  Правда,  он  сказал,  что  эти  данные
подлежат проверке. "Мы в состав суда, -  сказал  Сталин,  -  включим  только
военных людей, которые понимают дело, и они разберутся,  что  правда  и  что
нет". Во главе был поставлен Буденный. Там был и Блюхер. Я  не  помню,  кого
еще назвал Сталин.
   Нас  несколько  успокоило  сообщение  о  том,  что  военные  люди   будут
разбираться в этом деле и, возможно, обвинения отпадут.
   Я работал на периферии  и  не  был  знаком  со  многими  фактами  периода
Гражданской войны и начала 1920-х гг., которые сегодня нам известны. А  дело
было в следующем. Сталин и работавшие с  ним  Ворошилов,  Буденный,  Егоров,
Кулик, Щаденко, Мехлис, Тюленев, Тимошенко,  Афанасенко  и  другие  занимали
позицию против военспецов в армии, то есть против  привлечения  в  армию  на
командно-штабные должности бывших офицеров царской армии.
   Когда Сталин был в Царицыне, членами Военного  совета  были  Ворошилов  и
Буденный. Они изгоняли спецов из армии, многих расстреливали. Правда,  в  их
числе попадались и настоящие изменники, но вместе с ними  гибли  и  невинные
люди. Были попытки жаловаться Ленину, который  был  на  стороне  привлечения
военспецов, так как большинство из них работало добросовестно.
   Я не знал о конфликте между Сталиным и Конной армией, с одной стороны,  и
командующим  Западным  фронтом  Тухачевским,  который  вел  наступление   на
Варшаву, с другой стороны.
   Дело было в том, что в самый острый момент Политбюро ЦК под  руководством
Ленина решило в ходе наступления на  Варшаву  для  поддержки  левого  фланга
Тухачевского ввести Конную армию. Сталин, будучи с Конной армией, был против
этого решения и не дал приказа об исполнении решения Политбюро.
   ЦК настаивал на  своем  решении.  Сталин  упорствовал.  Он  вынужден  был
выехать  в  Москву.  На  комиссии  ЦК  разбирались  эти   разногласия,   где
столкнулись Тухачевский и Сталин. Прошло около недели - время было упущено.
   Не зная всего этого, я был крайне удивлен,  что  военный  суд  подтвердил
"факты" их  шпионской  деятельности,  и  Тухачевский,  Уборевич,  Якир  были
казнены, конечно, с согласия Сталина.
   В реабилитации этих товарищей Ворошилов активного участия не принимал, но
и не выступал с возражениями. Открыто и Буденный не высказался, хотя он  был
председателем суда.
   Ворошилов и Буденный позже, даже в 1960 г., считали, что решения их  суда
были обоснованны. Как-то в беседе с  Артемом  Ивановичем  Микояном  Буденный
сказал: "Зря мы их реабилитировали".  Потом,  когда  Ворошилов  был  уже  на
пенсии, я пришел к нему  на  день  рождения.  Они  с  Буденным  опять  стали
возмущаться пересмотром процесса над военными  лидерами.  "Говорят,  они  не
были врагами, - возбужденно шумел Буденный. - Но  ты  же  помнишь,  как  они
призывали нас убрать из армии?" И Ворошилов ему поддакивал. Вот такое у  них
было понимание вредительства, оказывается.
   Мне казалось, что те катастрофические срывы  характера  Сталина,  которые
имели место в годы репрессий, уже  никогда  не  повторятся,  что  одержанная
победа в Великой Отечественной войне, великий авторитет нашей страны в  этот
период, страны, которую до этого мало знали, - все это приведет к тому,  что
Сталин встанет на путь социалистической демократии, скажем, как это  было  в
20-х годах.
   Но этого не случилось. Конечно, не повторилось то, что было  в  1937-1938
гг., это  невозможно  было  теперь.  Но  сильную  тревогу  вызывало  у  меня
непонимание мотивов его поведения. Конечно, я старался догадаться,  чем  это
вызвано, какие цели он преследует. Но это  были  только  догадки,  для  меня
неубедительные. Поэтому я не имел твердого мнения. Например, после победы  в
Великой Отечественной войне Сталин вдруг стал добиваться ареста и осуждения,
на этот раз не смертной казни, как это  было  бы  в  1938  г.,  а  тюремного
заключения министра авиационной промышленности Шахурина (при этом  непонятна
роль Маленкова, курировавшего эту промышленность), который всю войну в целом
работал  хорошо,  добросовестно,   авиационной   промышленностью   руководил
неплохо, понимал дело. (Я, например, считаю, что неприлично было со  стороны