| |
движения.
Кроме того, было поручено Щербакову выделить из партийных работников
Москвы тех людей, которые должны в случае занятия Москвы немцами вечером
перейти на нелегальное положение, установив адреса, связи - одним словом,
уйти в подполье, что и было сделано.
Несколько часов я поспал. На следующий день, около 10 утра, на машине
решил заехать на автозавод, который должен был быть заминирован. Накануне
вечером директор этого завода Лихачев и председатель заводского комитета
Крестьянинов позвонили мне о том, что Госбанк отказывается выдать деньги для
выплаты зарплаты рабочим, и просили вмешаться в это дело. Я сразу же
позвонил в Госбанк, распорядился. Мне ответили, что наличность денежных
знаков уменьшается, но, конечно, решение они выполнят.
Подъезжая к заводу, увидел около заводских ворот 5-6 тыс. рабочих.
Похоже, идет неорганизованный митинг. У самого входа на завод Лихачев и
Крестьянинов ругаются, причем на родном "матерном" языке. Я впервые услыхал,
как Лихачев разговаривает с рабочими, и спросил: что происходит, почему
столько народу собралось? Лихачев объяснил, что рабочие хотят пойти в цеха
работать, а он не может их пустить, так как завод заминирован. Тут рабочие
узнали меня, и отовсюду посыпались вопросы: что происходит в Москве, почему
правительство удрало, почему секретарь парткома завода и секретарь комитета
комсомола тоже удрали? Почему никто ничего не объясняет, почему на завод не
пускают?
Я выслушал спокойно, потом сказал: "Товарищи, зачем возмущаться? Война
идет! Всякое может быть. Кто вам сказал, что правительство убежало из
Москвы? Это - провокационные слухи, правительство не убежало. Кому надо быть
в Москве, находится в Москве, Сталин в Москве, Молотов тоже и все те люди,
которым необходимо быть здесь. А уехали наркоматы, потому что им нечего в
Москве делать, когда фронт подошел к стенам города. Они должны руководить
промышленностью, хозяйством страны. Это удобнее делать не во фронтовом
городе. Нас можно упрекнуть только в том, что этого раньше не сделали.
Сейчас это делается вполне продуманно, по указанию ГКО, ЦК партии и
Совнаркома, то есть так, как это положено. А вы почему шумите? - спросил я.
- Вам же выдано жалованье за две недели вперед? И сегодня, хотя вы и не
работаете, жалованье получили. Сейчас от вас требуется полное спокойствие,
подчинение распоряжениям власти, которые вытекают из военной обстановки.
Спокойствие и организованность для отпора врагу и защиты Родины. Я прошу вас
разойтись по домам и не нападать на директора, потому что он не решает этого
вопроса, а только выполняет указания правительства". Постепенно рабочие
успокоились и стали расходиться.
Потом, когда мы зашли в цех, я стал спрашивать Лихачева, как дела на
заводе. Он ответил, что у станков оставлены надежные товарищи-коммунисты.
Они полностью проинструктированы, и, если получат приказ, станки будут
взорваны. Я видел этих рабочих: строгие, организованные, не проявляющие
никакой паники, хотя обстановка была крайне напряженная. Население города в
целом вело себя спокойно, не было видно панических проявлений, все были
уверены, что фашисты не прорвутся в Москву.
Двое моих сыновей были в армии. Старший Степан еще до войны поступил в
военно-воздушное училище. Он как раз его заканчивал, а другой, Владимир,
бросил десятилетку и ушел в начале войны при моем одобрении в армию.
Осталось трое школьников и жена.
Управление охраны передало мне, что моя семья поедет в поезде ЦИК, где
ехали Калинин, Димитров (Коминтерн) и товарищи из ЦК. Там будут оставлены
места для всех членов моей семьи. Поезд отправлялся в 7 часов вечера 17
октября. Около пяти часов я позвонил жене (она с детьми была уже в нашей
кремлевской квартире) и сказал, чтобы она собрала ребят, через час будет
машина, и они поездом поедут в Куйбышев. Она была огорчена очень: "Как,
куда, зачем? Какие вещи можно взять с собой?" Я ответил, что сейчас не время
рассуждать, надо немедленно собираться, что нужно взять носильные вещи для
детей и для себя, притом поменьше. Она все сделала. У меня и мысль в голову
не пришла, чтобы их проводить. Каждая минута была дорога для работы. Потом
жена рассказывала, как они ехали в этом поезде, видели Калинина, Димитрова и
других.
Хрулев часто мне звонил, а услышав от кого-то, что будто бы я уезжаю,
зашел ко мне. Я успокоил его, сказав, что пока Сталин здесь, я не уеду. Он
попросил разрешения тоже остаться с нами. Я подумал и решил, что он
правильно говорит, потому что в случае каких-либо экстренных обращений с
фронта он очень пригодится. Я сказал: "Оставайтесь, Сталину я скажу, можете
сами к нему не обращаться".
Потом мы - члены Политбюро - снова собрались, чтобы узнать, как идет
эвакуация. Выполнялось все так, как было намечено, а главное - с фронтов не
было тревожных вестей: разведка ни о каких передвижениях немецких войск под
Москвой не доносила. И, конечно, в этот день мы не уехали. И вообще эта
мысль об отъезде узкой группы руководителей отпала. Все остальные: Андреев,
Каганович, Калинин, Вознесенский отбыли в Куйбышев.
Положение на фронтах в целом стало стабилизироваться, под Москвой тоже.
Новые наши войсковые соединения из Сибири приближались к Москве, что
уменьшало опасность возможного прорыва немцев.
Когда наркоматы были эвакуированы из Москвы в восточные районы страны,
Совнарком переехал в Куйбышев. На Вознесенского было возложено руководство
Совнаркомом в Куйбышеве. В один из приездов Вознесенского в Москву Сталин
|
|
