связи с войсками Белорусского фронта нет. Сталин позвонил в Наркомат обороны
Тимошенко, но тот ничего путного о положении на западном направлении сказать
не мог. Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил всем нам поехать  в
Наркомат обороны и на месте разобраться в обстановке.
   В наркомате были Тимошенко, Жуков и Ватутин. Жуков докладывал, что  связь
потеряна, сказал, что послали людей,  но  сколько  времени  потребуется  для
установления связи -  никто  не  знает.  Около  получаса  говорили  довольно
спокойно. Потом Сталин взорвался: "Что за Генеральный штаб? Что за начальник
штаба, который в первый же день войны растерялся, не имеет связи с войсками,
никого не представляет и никем не командует?"
   Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой  окрик
Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный  человек  буквально
разрыдался и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все  были  в
удрученном состоянии. Минут через  5-10  Молотов  привел  внешне  спокойного
Жукова, но глаза у него были мокрые.
   Главным тогда было восстановить  связь.  Договорились,  что  на  связь  с
Белорусским военным округом пойдет  Кулик  -  это  Сталин  предложил,  потом
других людей пошлют. Такое задание было дано затем Ворошилову.
   Дела  у  Конева,  который  командовал  армией  на   Украине,   продолжали
развиваться сравнительно неплохо. Но войска  Белорусского  фронта  оказались
тогда без централизованного командования. А из Белоруссии открывался  прямой
путь на Москву. Сталин был очень удручен. Когда вышли из наркомата, он такую
фразу сказал: "Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, все
это просрали..." Мы были поражены этим высказыванием Сталина.  Выходит,  что
все безвозвратно потеряно? Посчитали, что это он сказал в состоянии аффекта.
   Через день-два, около четырех часов, у меня в кабинете был  Вознесенский.
Вдруг звонят от Молотова и просят нас зайти к  нему.  У  Молотова  уже  были
Маленков, Ворошилов, Берия. Мы их застали  за  беседой.  Берия  сказал,  что
необходимо создать Государственный  Комитет  Обороны,  которому  отдать  всю
полноту власти в стране.  Передать  ему  функции  правительства,  Верховного
Совета и ЦК партии. Мы с Вознесенским с этим согласились.
   Договорились во главе ГКО поставить Сталина, об остальном составе ГКО при
мне не говорили. Мы считали, что само имя Сталина настолько большая сила для
сознания,  чувств  и  веры  народа,  что  это  облегчит  нам  мобилизацию  и
руководство всеми военными действиями. Решили поехать  к  нему.  Он  был  на
ближней даче.
   Молотов,  правда,  сказал,  что  Сталин  в  последние  два  дня  в  такой
прострации, что ничем не  интересуется,  не  проявляет  никакой  инициативы,
находится  в  плохом  состоянии.  Тогда   Вознесенский,   возмущенный   всем
услышанным, сказал: "Вячеслав, иди вперед, мы за тобой пойдем", - то есть  в
том смысле, что если Сталин будет себя так вести и дальше, то Молотов должен
вести нас, и мы пойдем за ним.
   Другие члены Политбюро подобных высказываний не  делали  и  на  заявление
Вознесенского не обратили внимания. У нас была уверенность  в  том,  что  мы
сможем организовать оборону и сражаться по-настоящему.  Однако  это  сделать
будет не так легко. Никакого упаднического настроения  у  нас  не  было.  Но
Вознесенский был особенно возбужден.
   Приехали на дачу к Сталину.  Застали  его  в  малой  столовой  сидящим  в
кресле. Увидев нас, он как бы вжался в кресло и вопросительно  посмотрел  на
нас. Потом спросил: "Зачем пришли?" Вид у него был  настороженный,  какой-то
странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь по сути  дела  он
сам должен был нас созвать. У меня  не  было  сомнений:  он  решил,  что  мы
приехали его арестовать.
   Молотов от нашего имени сказал, что нужно сконцентрировать власть,  чтобы
поставить страну на ноги. Для этого создать Государственный Комитет Обороны.
"Кто во главе?" - спросил Сталин. Когда Молотов ответил, что во главе -  он,
Сталин, тот посмотрел удивленно, никаких соображений не высказал.  "Хорошо",
-  говорит  потом.  Тогда  Берия  сказал,  что  нужно  назначить  5   членов
Государственного Комитета Обороны. "Вы, товарищ  Сталин,  будете  во  главе,
затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я", - добавил он.
   Сталин заметил:  "Надо  включить  Микояна  и  Вознесенского.  Всего  семь
человек утвердить". Берия снова говорит: "Товарищ Сталин, если все мы  будем
заниматься в ГКО, то кто же будет работать  в  Совнаркоме,  Госплане?  Пусть
Микоян и Вознесенский занимаются всей работой в правительстве  и  Госплане".
Вознесенский  поддержал  предложение  Сталина.  Берия  настаивал  на  своем,
Вознесенский горячился. Другие на эту тему не высказывались.
   Впоследствии выяснилось, что до моего с Вознесенским  прихода  в  кабинет
Молотова Берия устроил так, что Молотов, Маленков, Ворошилов  и  он,  Берия,
согласовали между собой это предложение  и  поручили  Берия  внести  его  на
рассмотрение Сталина.
   Я  считал  спор  неуместным.  Зная,  что  и  так  как  член  Политбюро  и
правительства буду нести все равно большие обязанности, сказал: "Пусть в ГКО
будет 5 человек. Что же касается меня,  то  кроме  тех  функций,  которые  я
исполняю, дайте мне обязанности военного времени в тех областях, в которых я
сильнее других. Я прошу назначить меня особо  уполномоченным  ГКО  со  всеми
правами члена  ГКО  в  области  снабжения  фронта  продовольствием,  вещевым
довольствием и горючим". Так и решили.
   Вознесенский попросил дать ему  руководство  производством  вооружения  и
боеприпасов, что также было принято. Руководство по производству танков было
возложено на Молотова, а авиационная промышленность - на Маленкова. На Берия