| |
к экзаменам.
Напиши мне, пожалуйста, обо всем свои соображения.
Крепко, крепко целую тебя, твой Анастас.
Через два или три месяца парторганизация предложила мне выступить на
партийном собрании с докладом о работе наркомата и задачах, стоящих перед
ним. Дело в том, что я в Москве, как и в Ростове и в Нижнем Новгороде, на
партийном учете состоял не в учреждении, где работал, а в заводских
предприятиях. В Москве я состоял на партучете на заводе "Красный
пролетарий", где состою на учете и до сих пор.
Я был молодым наркомом - мне был всего 31 год. На этом собрании было
много сторонников Каменева и Зиновьева, настроенных оппозиционно к новому
наркому. В зале раздавались выкрики, реплики с мест с целью сорвать мое
выступление. В связи с этим вспоминаются два эпизода.
Некий Зингер, коммунист, ответственный работник, человек горячий,
экспансивный, во время моего выступления все время вскакивал с места,
кричал, подавал реплики. Мне трудно было понять, о чем он кричит. Я
пропускал мимо ушей все его реплики, чтобы толково закончить доклад, потому
что тогда доклады не читали, выступали без текста. Когда же он совсем уже
надоел своими частыми репликами, я обратился к нему с вопросом: "Товарищ,
что вы кричите беспрерывно? Ничего нельзя понять, что вы хотите сказать, о
чем вы просите. Вы ведете себя не как коммунист, а как маленький ребенок,
который кричит, а раз кричит, то у него есть на это основание. Но из крика
нельзя понять, что у него болит. Советую вам подождать до конца моего
выступления, а затем выступить. И не как ребенок, а как взрослый
ответственный человек, и высказать свои претензии".
Это было так остро и с юмором сказано, что собрание восприняло мое
замечание хохотом и аплодисментами. Этим маленьким эпизодом один из
оппозиционеров был сбит с ног.
Потом один из старых большевиков, из рабочих, коммунист Шатров, лет 40 -
50, с места дает реплику: "Вы, товарищ Микоян, очень молоды, чтобы быть
наркомом и читать нам лекции!"
Я не растерялся и сказал: "Товарищ Шатров, у нас на Кавказе принято, что
любой человек, независимо от его подготовки, ума и способностей, не имеет
права высказываться при старших, если этому человеку не стукнуло хотя бы 40
лет. Мне 31. Вы что, хотите, чтобы эти кавказские нравы были распространены
на всю партию и Советскую власть?"
Это тоже вызвало общий хохот и аплодисменты.
Как ни увлекала и ни отнимала все мое время новая работа, я все же
беспокоился об Ашхен, которой предстояло как-то управиться со всеми
домашними сборами сначала в Кабардинке, затем в Ростове и с тремя детьми
(старшему из которых было четыре года) перебраться в Москву. Я уже привык к
семейной жизни и жить одному, вдали от жены и детей было тоскливо. Поскольку
я никак не мог вырваться, чтобы их перевезти, я просил своих прежних
товарищей по работе помочь Ашхен, что они с удовольствием и обещали сделать.
Об этом же я просил ее сестру и брата. В сентябре 1926 г. я писал ей:
Дорогая, милая моя Ашхен!
Получил твое письмо. Гайк, наверное, уже у тебя. Он и привезет тебя в
Ростов. Если же Гайка нет, обратись от моего имени к секретарю Черноморского
Комитета партии т. Подгорному, он даст машину и доставит в Ростов.
В Ростове все устроит Чуднов. Ты там посмотри, может быть, лучше будет,
чтоб книги твои не взяла бы с собой, а товарищи привезут.
В Москве мне квартиру уже предоставили, в Кремле четыре комнаты (две
большие, две маленькие). Устроимся неплохо, хотя немного будет тесно. Удобно
то, что внизу находится столовая Совнаркома, откуда будем брать готовые
обеды и ужины - за 20 руб. на каждого взрослого в месяц.
Кроме того, уборка комнат ежедневно производится управлением Кремля. Так
что обойдемся без прислуги. Сережу* и свою мать взять не могу. Негде их
устроить, квартира тесная. Надо об этом написать домой. Квартира будет
обставлена мебелью к 20 сентября. С собой детских кроватей брать не надо -
все есть. Когда ты будешь в Ростове, попытаюсь ночью поговорить по телефону.
Я еще живу в гостинице, через неделю перееду в квартиру.
Надо, чтобы Маня сейчас уже выслала документы в Университет. Занятия уже
начались 1-го сентября.
Твой А. Мик.
Вскоре моя семья присоединилась ко мне. Но она и в Москве продолжала
разрастаться: 1 сентября 1927 г. родился четвертый сын, названный Вано (хотя
очень скоро все его стали называть Ваня). Уже 2 сентября я передал Ашхен в
роддом им. Грауэрмана - возле ресторана "Прага" на Арбатской площади -
записку, а потом вторую:
Милая Ашхенушка!
Утром позвонили мне, сказали, что меня пропустят к тебе от 3 до 7 часов.
Пришел с заседания, говорят, что только записку можно передавать.
Оказывается семь дней не дадут совершенно повидаться. Чертовские правила! Ты
молодчина, милая. Пришел я домой ночью в 3 часа, не мог спать до 5. В 4 часа
позвонил врач, что ты уже родила.
|
|
