медицинское обследование. Тут обнаружилось, что у Феоктистова есть серьезный 
конкурент: Георгий Петрович Катыс. Молодой доктор технических наук, профессор, 
физически очень сильный, смекалистый, энергичный, Катыс был «человеком Келдыша».
 Впрочем, не только Келдыша: за него «болели» и другие академики, связанные с 
космонавтикой: В.А. Трапезников, у которого он работал, Г.И. Петров, А.Ю. 
Ишлинский. Полет ученого из Академии наук поднимал ее авторитет и, подобно 
браку между представителями царствующих домов, должен был способствовать 
укреплению позиций и Академии, и ракетчиков. Королев не возражал против 
кандидатуры Катыса. Возможно, исходя из своего главного критерия – интересов 
Дела, он считал обоих кандидатов равновеликими. Возможно, что к Катысу своей 
резкостью и ершистостью его подвигал сам Феоктистов. Возможно, что Катыс был 
просто симпатичнее ему. Это все возможно. Наверняка же можно только утверждать, 
что в это время, когда он начал «наступление на ВВС», ему не хотелось обострять 
отношения с президентом Академии наук и его окружением.

Василий Григорьевич Лазарев и Алексей Васильевич Сорокин – два военных врача – 
позволяли ВВС сохранить свои позиции, не нарушая предварительной 
договоренности: третий член экипажа должен быть врач. Королев и тут не возражал,
 хотя здесь была у него одна «задняя мысль».

Во время случайной (а может быть, и не совсем случайной) встречи с Главным 
конструктором известный нейрохирург, действительный член Академии медицинских 
наук Борис Григорьевич Егоров рассказал Королеву о своем сыне, Борисе, который 
мечтает стать космонавтом. И не просто мечтает, а активно себя к этому готовит. 
Еще студентом мединститута он прибился к лаборатории Федора Дмитриевича Горбова,
 который занимался психологическим тестированием космонавтов, а на шестом курсе 
уже стал младшим научным сотрудником этой лаборатории. Рядом с собой видел он 
Титова, Поповича, Николаева – тех, кто завтра становились вселенскими героями, 
и Борис просто умирал от желания самому слетать в космос. В феврале 1962 года 
он совершил свой первый парашютный прыжок и был включен в одну из поисковых 
групп, которым предписывалось встречать на земле космические корабли. Ни одного 
космонавта ему встретить не довелось, но сама эта работа тоже в какой-то 
степени позволяла приблизиться к заветной цели. Понимая, что Борис Егоров – 
«человек Бурназяна», а быть может, желая показать академику Егорову 
беспредельность своей власти, Королев делает так, что и Борис Борисович Егоров 
становится одним из кандидатов на полет в многоместном корабле.

Таким образом, к началу 1964 года образуется группа «Восхода», куда входят: 
Волынов, Егоров, Катыс, Комаров, Лазарев, Сорокин и Феоктистов.

Располагая их по алфавиту, я подчеркиваю тем самым их равноправие: никто не 
делил их на первый и второй экипажи, никто ни у кого не был дублером, просто 
существовала вот такая семерка, из которой надо было выбрать трех человек.

Трехместный корабль – не секундное озарение Королева: он думал о нем очень 
давно. Если помните, на конференции в Ленинграде, за тридцать (!) лет до старта 
«Восхода» говорил: «... речь может идти об одном, двух или даже трех людях, 
которые, очевидно, могут составить экипаж одного из первых реактивных кораблей».


«Восход» – прекрасный пример новаторства Королева, его умения отметать 
привычное и освобождаться от догм. Как вспоминает Феоктистов, Сергей Павлович 
начал с того, что во время одной из бесед с проектантами спросил небрежно, 
вскользь:

– А что, разве нельзя в спускаемый аппарат двух или даже трех космонавтов 
поместить?

Проектанты дружно стали убеждать Главного, что сделать это невозможно. 
Невозможно, если следовать логике «Востока»: больше одного катапультируемого 
кресла в «шарике» разместить нельзя. Но если бы и сумели, – каждому креслу 
нужен свой люк, а это уменьшит прочность спускаемого аппарата. Исполняя волю 
Главного, чего только не придумывали! Существовал фантастический проект, в 
котором корабль просто разваливался на куски, а космонавты выстреливались из 
него в разные стороны. Один из заместителей Главного Анатолий Петрович Абрамов 
говорил:

– Только впоследствии, размышляя над этой работой, я понял, что СП с самого 
начала почувствовал, что для «Восхода» требуется новая схема посадки – «мягкая 
посадка», что вся логика этого корабля требует, чтобы космонавты садились на 
Землю прямо в самом корабле, что индивидуальные парашюты им не нужны. Но он не 
говорил об этом прямо. Он медленно и нежно подводил нас к этому выводу и делал 
все, от него зависящее, чтобы предложение о «мягкой посадке» исходило не от 
него. И едва кто-то намекнул, что, может быть, и не нужны катапульты, как 
Сергей Павлович тут же подхватил:

– Вот это дело!

Он отлично понимал, что осуществлять «свою» идею каждый человек будет с большей 
охотой, чем навязанную ему начальством...