Главного конструктора Сергея Павловича Королева. Королев встал из-за стола и 
пошел чокаться с вождем.

– А Нина Ивановна?! – потребовал Хрущев. Он хотел, чтобы все шло чин по чину, 
как полагается на свадьбах.

С рюмкой в руке, споткнувшись о телекабели, поспешила на призыв вождя и супруга 
Главного конструктора.

Играла музыка, жужжали своими камерами кинооператоры: фильм о свадьбе 
космонавтов заказали около ста стран, пели солистки из хора имени Пятницкого; 
заглушая их, шли, кое-как руководимые тамадой-Поповичем, свадебные здравицы и 
тосты. К микрофону один за другим подходили ораторы: Ворошилов, Келдыш, Гагарин,
 секретарь ЦК комсомола Марина Журавлева. Самыми тихими были родичи и друзья 
Андрияна из Чувашии, совершенно подавленные всем этим великолепием и близостью 
Хрущева, до которого можно было практически дотронуться, но сама мысль об этом 
казалась столь фантастичной, что для отрезвления рука сама тянулась к граненому 
графинчику.

В конце концов все немного притомились. Хрущев с Ворошиловым затеяли долгий 
спор, какие песни надо петь, какие не надо. Киношники и телевизионщики 
выключили свои перекалки, и, хотя было очень светло, сразу стало темно и 
праздник как бы кончился.

По программе свадьбу надлежало продолжить в Звездном городке. Хрущев туда не 
поехал. Прощались долго, целовались с тем чистым, истовым верно-подданничеством,
 с которым, кажется, только русские умеют целоваться.

В огромной «Чайке» Келдыша хозяин сел с шофером, на откидных – Карпов с 
Королевым, а сзади – Нина Ивановна с женой Карпова и Бушуев. В Звездном 
началось все по второму кругу. Королев больше не пил. Запомнился замечательный 
чувашский виртуоз, который играл на гармошке...

Я бы не рискнул осуждать Никиту Сергеевича за «звездную свадьбу». Он был 
искренен и добр к этим молодым людям. Вся же азиатская помпезность шла от его 
собственных представлений о прекрасном и давнего, с годами отвердевшего 
бескультурья. Будучи натурой по-настоящему страстной, Хрущев губил себя 
отсутствием чувства меры. Касалось ли дело свадьбы, реорганизации экономических 
структур, реформы народного образования или внедрения кукурузы, всякий раз даже 
полезное и нужное начинание от чрезмерного усердия если и не оборачивалось 
бедой, то ожидаемых результатов не давало и в конце концов себя 
дискредитировало. И в совнархозах, и в политехнизации, и в целине зерна 
здравого смысла были. Брось их в землю, удобри разумными административными 
акциями – они прорастут в свой срок и дадут урожай. Но Хрущеву хотелось, чтобы 
они проросли немедля, и для этого землю удобрял он столь усердно, что превращал 
уже в чистый навоз, на котором хорошо растут разве что одни поганые грибы. 
Когда защитники Хрущева говорят, что все доводили до абсурда угодливые 
аппаратчики на местах, а сам Никита Сергеевич-де не виноват, доля правды в этих 
словах есть, хотя коль хватило у него сил раскрутить маховик некой новой 
реформы, так уж подавно должно было хватить их и на то, чтобы его притормозить. 
Да и потом, ужели без ведома Хрущева выселяли, скажем, из Москвы Министерство 
сельского хозяйства, чтобы оно было «поближе к земле»? Нет, при поправках на 
всечиновничье угождение и усердие Хрущев сам не любил тормозов и на 
изобретенные своей властью механизмы их не ставил.

Так было и с его преобразованиями в науке. Мысль о том, что науку надо 
приблизить к производству, а достижения ее поскорее внедрять в практику, была и 
разумна, и актуальна. Но и тут чрезмерность в осуществлении здравых идей губила 
все начинания. Напрасно Александр Николаевич Несмеянов доказывал, что Академия 
призвана решать фундаментальные задачи, которые с первого взгляда далеки от 
нужд практической жизни, а потом оказываются главной питательной средой для 
развития всякого производства, напрасно приводил в пример Фарадея и Бутлерова,
 – сопротивление президента лишь раздражало Хрущева, который хотел видеть 
академиков в цехах и на полях. Власть была недовольна Несмеяновым, но президент 
Академии – не секретарь обкома, с налета его не скинешь, да и в истории 
Академии не было случая, чтобы президента отстраняли. Должность эта, как 
правило, была пожизненной. И в советское время Карпинский, Комаров и Вавилов 
умирали в президентском кресле.

Однако недовольство росло. Масла в огонь подлила космонавтика. Несмеянов считал 
ее успехи замечательными, прекрасно понимал политическое значение этих успехов, 
приветствовал планы Королева, но вовсе не собирался ставить космонавтику в 
положение исключительное, ломать в угоду ей научные планы множества институтов 
и отдавать ей лучшие людские и материальные ресурсы Академии.

Но ракетчики во главе с Королевым требовали именно этого. К 1960 году они были 
уже довольно сильны: Королев и Глушко стали академиками, Пилюгин, Рязанский, 
Кузнецов, Бармин – членами-корреспондентами Академии наук. Все они входили в 
Отделение технических наук, академиком-секретарем которого стал А.А. 
Благонравов. Б.Н. Петров был одним из его заместителей, Г.И. Петров и В.П.