специальных корреспондента: Николай Денисов из «Правды», Георгий Остроумов из 
«Известий» и два из «Комсомолки»: Василий Песков и Павел Барашев. Они сидели в 
бильярдной, как школяры зубрили заготовленные вопросы.

После обеда Королев, другие члены Госкомиссии и все ракетчики, которые были в 
Куйбышеве, улетели в Москву. На Чкаловскую ушел самолет с космонавтами. На даче 
с Гагариным остались Каманин, Никерясов, врачи, журналисты. Вечером из Москвы 
перегнали красавец Ил-18, на котором утром Юрий должен был отбыть во Внуково, 
где его с великим нетерпением будет ждать прилетевший из Адлера Хрущев...[213 - 
Ил-18 пилотировал летчик правительственного авиаотряда подполковник Б.П. Бугаев,
 будущий министр ГВФ.]

Предполетные дни Гагарина проходили по жесткому расписанию, в котором сам он 
был, однако, неким активным началом, осознанно выполняющим задуманную программу.
 Теперь, уже в первые часы после приземления, он сразу почувствовал перемену в 
своем положении. С одной стороны, он сам интересовал всех несравненно больше, 
чем день назад, что очень его забавляло: неужто за 108 минут он мог так 
измениться?! С другой, он ощущал значительно большую несвободу, чем раньше. Он 
очутился в положении малого ребенка, за которого решают все: когда ему вставать 
и когда ложиться, во что одеваться, что есть, когда гулять. Его 
самостоятельность не распространялась дальше выбора, что взять с тарелки: 
огурец или помидор.

Теперь, в самолете, развесив на плечиках новенький китель и шинель с 
ослепительными майорскими погонами, он зубрил рапорт, который должен отдать 
Хрущеву, спустившись с трапа лайнера. Подумать только: Хрущев будет встречать 
его на аэродроме!

По тщательно выверенному графику самолет Хрущева садился в 12.30. Самолет 
Гагарина – в 13.00. С Хрущевым в Москву летели Микоян и Мжаванадзе. Гагарин 
старался представить себе, как все это будет происходить, но не мог, 
воображения не хватало. Чудеса этого невероятного дня начались очень скоро. 
Километрах в пятидесяти от Москвы к самолету пристроился почетный эскорт из 
семи истребителей: по два на крыльях и три на хвосте. Этого он не ожидал. Не 
ожидал и флагов на улицах Москвы, которые хорошо были видны сверху, когда они 
заходили на посадку. Последнее, что разглядел Гагарин в иллюминатор перед тем, 
как выйти, – красная ковровая дорожка, которая тянулась к низенькой трибуне, 
плотно заставленной темными фигурками в шляпах – лиц он не разобрал. Самолет 
остановился. Он готов: шинель, белый шелковый шарфик, фуражка – «краб» по 
центру – все в порядке... Дверь откинулась внутрь самолета...

Но было не все в порядке. Это я хорошо помню. Вместе с другими журналистами и 
киношниками я сидел на большой двухэтажной «этажерке», собранной из 
металлических труб и деревянных трапов на манер строительных лесов и стоявшей 
метрах в двадцати от ковровой дорожки. Все мы хорошо видели, как, едва только 
Юрий вступил на нее, с крючков его черного ботинка соскочил шнурок и петля его 
забилась в ногах космонавта. Это можно разглядеть и в кинохронике. «Этажерка» 
замерла. Мы беззвучно молились всем известным богам: «Не споткнись! Не упади!» 
Было бы чудовищно несправедливо: упасть, когда на тебя смотрит весь мир! 
Гагарин ничего не чувствовал. Может это и к лучшему: иначе он мог бы сбиться с 
шага. Он шел размашисто, четко, в ритме старого довоенного марша «сталинских 
соколов»: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и 
простор...» Подошел к трибуне, остановился перед микрофоном, вскинул руку к 
козырьку и начал рапортовать, глядя прямо в счастливые глаза Хрущева:

– Товарищ первый секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии...

Властно раздвинув строй охраны, окружавшей трибуну, на Гагарина, прильнув 
глазом к визиру маленькой кинокамеры, надвигался большой грузный человек в 
тяжелом драповом пальто. Я узнал Туполева. Ни один киношник позволить себе 
такую дерзость не смог бы...

Растроганный добрым видом и четким докладом космонавта, Никита Сергеевич обнял 
и расцеловал его, а потом начал представлять ему всех членов Политбюро, а также 
монгольского вождя Цеденбала, но представить всех не успел[214 - Во Внукове Ю.А.
 Гагарина встречали, кроме Н.С. Хрущева и прилетевших с ним А.И. Микояна и В.П. 
Мжаванадзе, – Л.И. Брежнев, Н.Г. Игнатов, Ф.Р. Козлов, А.Н. Косыгин, О.В. 
Куусинен, Н.А. Мухитдинов, Н.В. Подгорный, Д.С. Полянский, Е.А. Фурцева, Н.М. 
Шверник, П.Н. Поспелов, Д.С. Коротченко, Я.Э. Калнберзин, А.П. Кириленко, К.Т. 
Мазуров, А.А. Андреев, К.Е. Ворошилов, Ю. Цеденбал, заместители Предсовмина 
СССР, министры, председатели государственных комитетов, члены и кандидаты в 
члены ЦК, маршалы, все руководители Москвы и Московской области.] – Юрий 
потянулся к Вале, маме, отцу, братьям и сестрам, стоявшим тут же, по левую руку 
Хрущева.

Гагарин рассказывал мне, что, отчеканив свой рапорт, он в ту же секунду 
погрузился в какую-то прострацию, как бы в сон. Чувство это усиливали лица 
вождей, которых он знал по портретам, но не воспринимал как живых людей, и 
которые с интересом рассматривали его теперь, а многие – радостно целовали. 
«Это Брежнев, это Козлов, это Ворошилов, Микоян...», – отмечал он про себя, но