задания, срок, за который он обещал построить перехватчик, необоснован и 
нереален. 18 февраля 1944 года постановлением ГКО генерал-майор Костиков с 
поста директора института был снят, а Прокуратуре СССР было поручено 
расследовать «невыполнение Костиковым особо важного задания». 15 марта 
Костикова арестовали.

На следствии Костиков признал, что ввел в заблуждение правительство, нанес вред 
стране, но объяснил все это не злым умыслом, а лишь «желанием прибавить себе 
славы, завоевать в стране положение конструктора-монополиста в области ракетной 
техники».

Отсидел он по тем временам срок короткий: одиннадцать с половиной месяцев, 
после чего был прощен, остался при генеральских лампасах и Золотой Звезде.

Костиков нужен был Сталину, ибо являлся одним из носителей сталинского 
миропорядка. В книге немало говорится об уничтожении талантов. Но ведь 
параллельно и неразрывно шел другой процесс – незаслуженного возвышения, 
конструирования псевдоэталонов, надувания пустотелых авторитетов. Подмены 
действительного мнимым происходили везде – в политике (Бухарин – Жданов), в 
армии (Тухачевский – Буденный), в науке (Н.Вавилов – Лысенко), в литературе 
(Платонов – Павленко), во всех областях жизни это было. Посадив Костикова, 
Сталин нарушал правила собственной игры.

К моменту отъезда Королева в Германию Андрей Григорьевич был уже на свободе, 
насколько мне известно, после войны они не встречались, но Королев все эти годы 
сохранял стойкую неприязнь к Андрею Григорьевичу. Сын Михаила Сергеевича 
Рязанского рассказал мне случай, который вспоминал отец:

– Когда нам в Берлине выдали личное оружие, Королев, уж не помню по какому 
поводу, вспомнил Костикова. Дергая затвор пистолета, он процедил:

– Пусть я снова сяду, но эту б... я пристрелю!

И в голосе его было столько ненависти, что Рязанский понял: действительно может 
пристрелить...

Костиков умер 5 декабря 1950 года от сердечного приступа. Королев в это время 
находился на полигоне. На сообщение о смерти Костикова он откликнулся в письме 
к Нине Ивановне: «Мне позвонили о смерти АГК (а вчера в газете прочел). Так 
судьба развела нас навек, и эта черная строчка навек зачеркнута. Ну пусть спит 
с миром – старое надо забыть и простить». Это было написано в Капустном Яре 12 
декабря 1950 года. Может быть и надо забыть и простить. Но он не сумел ни 
забыть, ни простить. И не простил до самой смерти. В 1965 году заехал Сергей 
Павлович навестить вдову расстрелянного Ивана Терентьевича Клейменова. Сидели, 
беседовали. Маргарита Константиновна вспоминала Печерский лесоповал, Сергей 
Павлович – прииск Мальдяк, им было что вспомнить. И Костикова вспомнили.

– Сергей Павлович сразу помрачнел, – рассказывала мне Маргарита Константиновна.
 – Вы же знаете, он человек суровый, но не злой, а тут говорит: «Таких, как 
Костиков, добивать нужно! Его счастье, что он умер... Я бы его скрутил в 
бараний рог...»

Да, Сергей Павлович был человек взрывной, резкий, но никто, включая 
недоброжелателей, не мог сказать, что он был злым и злопамятным. И, если через 
всю жизнь пронес Королев такую ненависть к человеку, трудно поверить, что 
человек этот чист перед ним...

Теперь же, в 1957-м, получив сообщение о реабилитации, Королев быстро пишет 
Нине Ивановне: «Очень меня обрадовало твое сообщение о решении Верхсуда. 
Наконец-то и это все окончательно закончилось. Конечно, я здесь невольно многое 
вспомнил и погоревал, да ты и сама можешь себя представить, как печальна вся 
эта кошмарная эпопея.

Прошу тебя в очередном письме напиши мне дословную формулировку из справки 
Верхсуда. Прошу тебя снять в нотариальной конторе 3—4 копии этой справки, они 
мне будут нужны по приезде. Что они (Верхсуд) говорили о пересмотре дела? Они 
предлагали его пересмотреть? Это было бы очень интересно и поучительно...»

Много раз перечитывал я эти строки и всякий раз не мог отделаться от ощущения, 
что слышу в них не только радость («наконец-то...»), но и какую-то загоняемую 
вовнутрь тревогу («Что они говорили?.. Они предлагали?..»).

Одна милая старая женщина, дважды по много лет сидевшая в сталинских лагерях, 
на вопрос: не боялась ли она попасть туда в третий раз, когда ее выпустили в 
1954 году, призналась с грустной улыбкой:

– А я и сейчас, через тридцать лет, боюсь...

Тревоги свои Королев не выпускает наружу, но они никогда, даже в дни самых 
громких фанфар, очевидно, не покидают его. Думаю, что это постоянное тайное