плохи сами по себе, стоят не там, где надо, и не так, как надо, а потому и 
показывают не то, что есть. Королев неотрывно смотрел в глаза докладчикам: по 
глазам он точно мог определить «туфту». Начались прения. Один майор от Вознюка 
в выражениях, далеких от парламентских, смешал докладчиков с пищей воробьев.

В математической модели майор разобрался не совсем, но возмутило его то, что 
люди, первый раз приехавшие на полигон, пороха толком не нюхавшие, позволяют 
себе разевать рот. Ко всеобщему удивлению Королев, подводя итоги совещания, не 
только не урезонил майора, а, напротив, ласково посоветовал ему почитать 
кое-какую литературу и еще раз подумать над докладом. Тон Королева сразу 
погасил страсти, все как-то успокоились, умиротворились, но «мальчики», вместе 
с Рощиным, остались в недоумении: принят их доклад Главным или забракован? Стоя 
в стороне, курили и шептались, обсуждая ситуацию. Королев подошел неслышно и 
сказал тихо, заговорщически:

– Не надо переживать. Я этого майора давно знаю. Товарищ очень быстро «растет 
над собой». А ему хочется еще быстрее. И, слава богу. Конечно, его заносит. Не 
обращайте внимания. Я с ним поговорю. А к вам просьба: вы с ним посидите и все 
ему подробно растолкуйте. Я ведь вас понял, и он поймет...

Охоцимскому, Энееву и Рощину королевское предложение не понравилось. И почему 
это они должны идти на поклон к этому хаму? Зачем из них делать 
гуманистов-просветителей?

На следующий день Королев сам нашел их и сразу спросил:

– Ну, как, договорились?

– Интересное дело, он нас облаял, а мы пойдем ему лекции читать! – закипятился 
Тимур Энеев, самый горячий в тройке.

Королев как-то сразу потух:

– Эх, молодые люди... А я о вас лучше думал... Оказывается, вы, как все: 
амбиции, амбиции... Ну, а о деле кто-то ведь должен думать... – он был искренне 
огорчен.

С майором математики просидели несколько часов и убедили его в своей правоте...

В картине жизни Королева на передний план естественно выступает работа, под 
которой, в первую очередь, мы подразумеваем всевозможное изобретательство в 
самом широком смысле слова, от глобальных озарений до маленьких хитростей, и 
преодоление всевозможных технических препятствий: поломок, отказов, прогаров, 
замыканий, бесчисленных вариантов всего того, что должно сюда влезать, но не 
влезает, что должно герметически стягиваться, но не стягивается, что должно 
отходить и заклиниваться, но не отходит, а если отходит, не заклинивается, и 
так до бесконечности. Это все истинная правда, так оно и было, но это только 
полправды и даже, возможно, не самая трудная ее доля. Другую половину его 
работы составлял постоянный ежедневный и многолетний монтаж сложнейшей схемы 
человеческих связей. Собственно его ОКБ было малой частью этой схемы, куда 
входили дирекция института, его родное министерство, Министерство обороны – 
главный заказчик, Академия наук – заказчик и помощник, добрый десяток 
министерств-смежников, Военно-промышленная комиссия Совета Министров, оборонный 
отдел ЦК, секретарь ЦК, курирующий оборонную промышленность, и даже глава 
государства. Необходимо было точно знать не только все параметры цепи, 
связывающей его со всеми этими, людьми, но и бесчисленные варианты их 
внутренних связей между собой. Кто за кем стоит, кто кого поддерживает, что 
произойдет при перемещении N из пункта А в пункт Б, и какие последствия этого 
перемещения ожидают X,Y и Z. В партийном, государственном и хозяйственном 
аппаратах всегда были, есть и будут люди, внимательно анализирующие всю эту 
человеческую конъюнктуру, чисто биржевое, подчас никак не предсказуемое, 
повышение и падение акций авторитета и престижа, но проводящие этот анализ чаще 
всего в сугубо личных целях: что это даст мне? Был ли Королев удовлетворен в 
середине 50-х годов своим личным положением? Нет, не был. Он ясно ощущал всю 
искусственность своей зависимости от НИИ-88, ему давно уже не требовался 
никакой директор, он чувствовал, что созрел для полной свободы. Но монтировать 
и изучать цепь человеческих взаимоотношений ему нужно было не для того, чтобы 
стать заместителем министра, – потом ему предлагали не раз этот пост, или 
министром, или даже зампредом Совмина, – он мог им стать вне всякого сомнения, 
а для осуществления своих планов, для воплощения собственных идей.

Самостоятельность нужна была не ради самой самостоятельности, не для того, 
чтобы тебе начали козырять, а для того, чтобы кончить козырять самому, чтобы не 
ходить спрашивать тогда, когда все сам знаешь, и не спрашивать надо, а дело 
делать.

Разумеется, он мог публично «выпороть» зарвавшегося майора и тем самым дать 
удовлетворение «мальчикам» Келдыша. Но этим он посеял бы в полигонной пыли 
недобрые семена антагонизма между людьми Вознюка, всеми этими военными спецами, 
которые, кстати сказать, годами глотают здесь пыль, и учеными, наезжающими в