Нарком боеприпасов Борис Львович Ванников сладкими речами Гайдукова прельстился,
 и вроде бы они договорились, но через две недели Ванников сам позвонил 
Гайдукову и сказал, что ничего не получится: он получил другое задание. В узком 
кругу вооруженцев уже блуждала зыбкая тень великой тайны атомной бомбы, и 
Гайдуков понял, в чем тут дело.

Последним купцом, который мог купить его товар, оставался нарком вооружения 
Устинов, вроде бы ему, пушкарю, ракеты совсем ни к чему, но Дмитрий Федорович 
заинтересовался, долго обо всем Гайдукова расспрашивал, при расставании 
благодарил за рассказ, но, в отличие от Ванникова, «покупать» ничего сразу не 
стал, пообещал только, что, не откладывая дела в долгий ящик, попросит слетать 
в Бляйхероде своего первого заместителя Василия Михайловича Рябикова, а тогда 
уж и будем все решать...

Никогда не сумею я воздать по чести тем людям, которые вложили свои кирпичи в 
основание пирамиды, куда как более грандиозной, чем хеопсова, – пирамиды нашей 
космонавтики. Предвосхищаю упреки: о том не рассказал, об этом даже не упомянул.
 И я виновен, и время: тема секретная. Но время точит секретность, и радостно 
назвать людей – строителей и прорабов космической пирамиды.

Морской артиллерист Рябиков работал в Ленинграде на заводе «Большевик», когда 
там директорствовал совсем молоденький Устинов. Был парторгом завода. Потом 
Дмитрий Федорович помог ему стать парторгом ЦК. Накануне войны он снова при 
Устинове – первый заместитель наркома вооружения. Когда на рассвете 22 июня 
1941 года Вознесенский позвонил Устинову и сказал, что началась война, первый, 
кому сообщил об этом Устинов, был Рябиков. Рябиков замещал Устинова, когда 
наркомат эвакуировали в Пермь. Всю войну они были неразлучны. Рябиков шел за 
Устиновым, как нитка за иголкой, всю жизнь и оставался «человеком Устинова» до 
самой смерти. Административная и партийная работа не испарила инженерных знаний 
Василия Михайловича, технику он любил, а что не понимал – быстро схватывал. Это 
был спокойный, суховатый и здравомыслящий человек и, – что не так часто 
встречается в людях его ранга, – воспитанный и деликатный.

Встретили Рябикова очень приветливо и показали ему все, что могло произвести 
впечатление: вновь организованный институт, молча и усидчиво работающих немцев, 
завод «Монтанья», конструкторскую группу в городке Зоммерда, подземный завод 
«Митгельверке» и, наконец, «гвоздь программы» – запуск двигателя на стенде в 
Леестене, который – в этом многократно убеждались – на человека, впервые это 
видевшего, не мог не произвести впечатления. Оглушенный Василий Михайлович 
спросил тихо:

– Сколько же времени он работал?

– Минуту, – ответил Шабранский.

– А я думал целый час...

На вилле «Франк», первый этаж которой превратился в какое-то подобие 
офицерского клуба ракетчиков, устроили прием в честь высокого гостя и, хотя 
Семен Гаврилович Чижиков, поселившийся на вилле вместе с Чертоком, добыл целый 
ящик «Корна» – своеобразного напитка, похожего одновременно и на испорченный 
коньяк и на недоброкачественную водку, пили очень мало и, если можно так 
выразиться, очень трезво пили, поднимаясь для тостов прежде всего, ради 
произносимых слов, а уж потом ради самой рюмки, точнее – фужера: рюмки были не 
в ходу.

Рябиков слушал других, а сам помалкивал. Лишь в конце вечера он поднялся, 
понимая, что было бы невежливо не сказать ответного слова:

– Ну что же, товарищи, все, что вы мне показали, очень интересно. И 
перспективно. Я считаю, что нашему наркомату надо подключаться к этой работе. 
Буду говорить об этом с Дмитрием Федоровичем...

В один из дней начала мая Гайдуков срочно вызвал к себе Королева.

– Ждите гостей, Сергей Павлович, – сказал он строго. – К нам едут из Берлина 
Устинов, Яковлев с целой свитой: восемь министров и замминистров, из ЦК кто-то, 
ученые. Надо подготовиться.

– А из ученых кто? – подумав, спросил Королев.

– Челомей. Профессор Сатель из МВТУ. Соколов из НИИ-4...

– Раз из НИИ, значит ученый! Оба расхохотались.