Серийное производство его началось уже 23 июня 1940 года, а 25 июля Петляков 
был освобожден вместе с группой своих помощников, среди которых были известные 
авиационные специалисты: Николай Некрасов, Курт Минкнер, Борис Кондорский, 
Николай Петров, Амик Егинбарян и другие.

Дальше судьба-индейка распорядилась так. В 1941 году Петляков получает за 
бомбардировщик Сталинскую премию, а после начала войны работает в Казани, 
организует массовый выпуск своих самолетов. В январе 1942 года его вызвали в 
Москву. Он полетел на одном из Пе-2, который перегоняли на фронт. Под Арзамасом 
самолет загорелся и упал. Так нелепо погиб действительно в самом расцвете сил 
этот талантливый авиаконструктор.

Когда Королева привезли на улицу Радио, «первый выпуск» состоялся – Петляков и 
его товарищи работали в ЦКБ-29 уже «вольняшками», ночевать ездили домой. Вместе 
с Петляковым был, непонятно почему (к Пе-2 он никакого отношения не имел), 
освобожден и Владимир Михайлович Мясищев – «Вольдемар», как звал его Туполев, 
«Боярин» – такое прозвище было у него в шараге. Мясищев возглавлял второе КБ, 
которое проектировало дальний, высотный бомбардировщик – проект 102. К нему и 
был определен Королев. Работа шла уже полным ходом, что-то еще чертили, а 
что-то уже строили. Королеву Мясищев поручил сделать бомбовые люки. Сделал 
быстро и хорошо: створки уходили во внутрь, не портили аэродинамику. Но потом 
работа разладилась. Мясищев был человек не легкий. В отличие от добродушной 
грубости Туполева, «Боярин» иногда резко язвил, мог поранить больно, обидно. 
Королев – сам не сахар, да и от тюремной жизни еще не отошел. Они сцепились. 
Королев перешел в КБ Туполева.

Почти все люди, находившиеся в то время рядом с Королевым, отмечают его 
постоянную угрюмость, глубокую подавленность и предельно пессимистический 
взгляд в будущее. «Хлопнут нас всех, братцы, без некролога» – вот фраза, 
наиболее характерная для Королева 1940 года.

Многим авиационникам срок дали уже в ЦКБ – приехал чекист, вызывал по одному, 
предъявлял постановление и велел расписаться. Все получали «по стандарту» – 
десять лет и пять лет поражения в правах. Исключение составляли Туполев, 
которому дали 15 лет, и вооруженец Борис Сергеевич Вахмистров, получивший, 
непонятно почему, 5 лет. (Опять эти порочные поиски логики!) Чекист забрал 
расписки и уехал, жизнь пошла своим чередом, абсолютно ничего не изменилось – 
что был приговор, что не было его.

Существует шуточное определение, что пессимист – это хорошо информированный 
оптимист. На фоне своих товарищей по несчастью Королев выглядел (и был!) 
пессимистом потому, что он гораздо лучше был осведомлен о лагерном бытие. 
Многие зеки ЦКБ вообще не знали, что такое этап, лагерь. Королев никак не мог 
прийти в себя после второго приговора, в «рай» ЦКБ он не верил, был убежден, 
что сладкое это бытие продлится недолго, а когда слышал, что «вот сделают 
самолет и всех отпустят», – криво улыбаясь, наставлял розовых оптимистов:

– Поймите, никто не застрахован от разных qui pro quo[87 - Путаница, 
недоразумение (лат.).] Фемиды. Глаза-то у нее завязаны, возьмет и ошибется, 
сегодня решаешь дифференциальные уравнения, а завтра Колыма...

Мысль о неотвратимости Колымы преследовала его постоянно.

Вообще в шараге существовало довольно четкое деление на пессимистов и 
оптимистов. Кроме Королева, к пессимистам относился, например, физик Карл 
Сциллард. Периоды спокойной работы сменялись у него ни с того ни с сего 
вспышками мадьярского гнева, он не находил себе места, метался и, наконец, 
дождавшись отбоя, затихал, уткнувшись лицом в подушку. Он был убежден, что все 
изменения их существования могут происходить только в худшую сторону.

Воинственно мрачным был и Петр Александрович Вальтер, тоже туполевский 
аэродинамик, член-корреспондент Академии наук. Сухонький, маленький этот 
человек в старомодном пенсне, задрав кверху бородку, все время атаковал 
молодежь, которая наградила его за агрессивность прозвищем «тигромедведя», хотя 
Вальтер категорически не был похож на тигра, а на медведя – тем более. Судьба 
этого выдающегося ученого трагична. Милость Берия по причинам непонятным 
постоянно обходила его во время разных локальных амнистий, и Петр Александрович 
так и умер в тюрьме – в Таганрогской шараге – уже после войны.

Напротив, безусловным оптимистом был, например, Александр Васильевич Надашкевич 
– едва ли не лучший в стране специалист по авиационному вооружению, бонвиван, 
сердцеед, жизнелюбия которого не могла поколебать ни КБ «Внутренняя тюрьма» в 
1929 году, ни ЦКБ-29 в 1939 году.

– Уверяю вас, ничего с нами не будет, – убеждал он маловеров. – Мы умеем делать 
хорошие самолеты, а самолеты им нужны, и никто нас не расстреляет.

Надашкевич ошибался. Очень многих ответственных работников авиационной 
промышленности расстреляли в 1938 году еще до организации шарашек. Среди них 
Николай Михайлович Харламов, начальник ЦАГИ; Василий Иванович Чекалов,