начнешь дышать комарами, и они задушат тебя. Когда руки при тачке и защищаться 
нечем, спасения нет никакого. А комаров столько, что едва трап разглядишь, по 
которому тачка катится. Перед первыми заморозками появлялась на несколько дней 
мошка. Это был уже сущий ад, люди ходили с окровавленными лицами, выли, как 
звери.

Первый день работы под землей показался Королеву раем: там комаров не было. Да 
и какой комар может выдержать чад от горевшей в нефти пакли. Но очень скоро он 
понял, что выполнить норму невозможно, а если и выполнишь, блатные пайку не 
дадут. Вечную мерзлоту кайло, даже американское, не брало, бурили шахтерскими 
отбойными молотками, закладывали аммонал и взрывали. Руду вывозили где можно на 
тачках, где нельзя – в коробах, на лямках, как бурлаки.

Распорядок жизни в лагере казался вечным, как мерзлота. В четыре часа утра – 
подъем. Завтрак – кусочек селедки, двести граммов хлеба и чай. За зону выводили 
побригадно: тридцать зеков и один конвоир. Вообще охрана была чисто 
символическая. Поэтому можно было выйти за зону и без конвоира. «Иду за 
дровами» – и тебя пропускали.

Добывали золото примерно в километре от лагеря. Работа начиналась часов с семи 
и шла до двух часов дня, когда привозили обед: миска баланды с перловкой или 
гаоляном. Ложка каши и триста граммов хлеба.

В ту пору на берегах Колымы можно было встретить самых разнообразных «врагов 
народа», «троцкистско-зиновьевских прихвостней» и «подлых наймитов вражеских 
разведок». Школу колымского золота прошли одновременно с Сергеем Павловичем 
Королевым заместитель командира 6-го кавкорпуса Горбатов, друг Бела Куна 
работник Коминтерна Стерн, экономист, редактор «Правды» Грязнов, преподаватель 
политэкономии Бакинского университета Мазуренко, работник Ленсовета Дубинин, 
комиссар Ярославской химдивизии Чистяков, начальник Главного управления учебных 
заведений наркомзема Левин, болгарский коммунист Дечев, будущие писатели – 
Варлам Шаламов и Вячеслав Пальман – воистину там были и академики, и герои, и 
мореплаватели, и плотники.

Люди держались по-разному. В общем всё, как и на воле: общительные скорее 
завязывали знакомства, образовывали приятельские группки, хоть в пустяках 
старались помочь друг другу. Но были и такие, которые сохранили веру в то, что 
«зря у нас не сажают», а то, что случилось с ними, – ошибка, «увы, ошибки 
неизбежны». Секретарь Харьковского обкома партии Бобровников считал, например, 
что во всем лагере он один сидит безвинно. Ни с кем не разговаривал, читал 
Маркса.

Этим несчастным, обманутым, совершенно зачуханным людям, которые во время 
следствия потеряли привычные нравственные и моральные ориентиры, и теперь 
наново обретали, если не доверие, то хотя бы способность к нормальному 
человеческому общению, противостоял сплоченный коллектив уголовников – со 
своими ясными законами и выверенными традициями, нетронутым, не подвергшимся 
никакой ревизии кодексом «морали», напротив, в свете всего происходящего в 
стране, в этих людях лишь окрепло сознание своей правоты.

Из пятисот-шестисот зеков лагеря Мальдяк блатные составляли едва ли десятую 
часть, но это были лагерные «патриции»: подносчики баланды, хлеборезы, повара, 
старшие по палаткам, дневальные, нормировщики, учетчики, съемщики золота 
(каждый в сопровождении двух солдат), бригадиры, наконец. Они задавали тон 
лагерной жизни, судили, били, отбирали еду и одежду. В палатке, где жил Королев,
 всем командовал «дядя Петя» – известный в своих кругах грабитель поездов. 
Бригадиром могли назначить и «анекдотчика» (статья 58 УК РСФСР, пункт 10*)[67 - 
«Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению 
Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений, а 
равно распространение или изготовление или хранение литературы того же 
содержания». В разъяснениях к этой статье прямо говорилось, что 
«контрреволюционной пропагандой признается распространение среди узкого круга 
лиц контрреволюционных мыслей», пусть хотя «какой-либо одной контрреволюционной 
мысли» письменно, устно и вообще всеми доступными способами, даже «путем 
каких-либо символических знаков...» Так что для того, чтобы совершить 
увлекательное путешествие в труднодоступные районы бассейна реки Колымы, 
достаточно было просто сказать приятелю: «А наш-то...» и «символически» 
покрутить пальцем у виска.].

Но лучшим бригадиром среди зеков считался не «урка» и не «анекдотчик», а старый,
 тертый зек с многолетним стажем, уже изучивший до тонкостей лагерную жизнь и 
все правила местных взаимоотношений. Такой человек значил для зека несравненно 
больше, чем, скажем, недоступный начальник лагеря. От него во многом зависело, 
будет ли бригада передовой или сядет на «гарантийный» паек – 200 граммов хлеба. 
А передовой она будет, если бригадир «ладит» с нормировщиком, десятником, 
учетчиком, со всеми, кто дает наряд на объект, определяет норму и расценку, 
составляет процентовку, акты приемки. А «ладить» можно только имея «фонд»: 
продукты из посылок. Это была целая наука и вовсе не простая.

Колыма раздиралась главным противоречием: с одной стороны, предназначалась она