29


С недоумением спрашиваешь себя: как могли жить люди, не имея ни в настоящем, ни 
в будущем иных воспоминаний и перспектив, кроме мучительного бесправия, 
бесконечных терзаний поруганного и ниоткуда не защищенного существования? – и, 
к удивлению, отвечаешь: однако ж жили!

    Михаил Салтыков-Щедрин

Ивана Терентьевича Клейменова, арестованного в ночь со 2 на 3 ноября 1937 года, 
во внутренней тюрьме НКВД словно забыли: на первый допрос он был вызван через 
сорок три дня после ареста – 15 декабря.

За жаркое для Ежова и его дружины лето 1937 года уже был накоплен некоторый 
опыт обращения с такими людьми, как Иван Терентьевич. А это был сложный 
контингент: из крестьян, упрямые, помешанные на идеалах революции и понюхавшие 
кровь на гражданской войне. Именно осенью – в октябре-ноябре 37-го работы на 
Лубянке было просто невпроворот, и до Клейменова в азартном этом запале просто 
руки не доходили. А с другой стороны, такого, как он, полезно было «образовать» 
в камере, дать ему послушать других, притомить его так, чтобы он уже ждал 
допроса, а потом вызвать совершенно неожиданно, и с налета, с настоящим накалом,
 когда у самого кровь бросается в голову, так его ухватить, чтобы сразу весь 
дух из него вышел! Было среди следователей даже такое негласное соревнование: у 
кого с какого подпишет. И мастера настоящие были. Ушиминский Зиновий Маркович, 
например. Как подлинный артист, он даже псевдоним себе придумал: Ушаков, под 
которым был известен в широких кругах ежовцев. Он чуть ли не с первой атаки 
повалил и Фельдмана, и Эйдемана, и самого Тухачевского. Но как и в каждом бою, 
время атаки тут тоже надо точно выверить.

Звериная эта тактика себя оправдывала. «А почему, действительно, меня не 
вызывают?» – начинал думать забытый всеми узник в душевном смятении, ибо 
человек – существо общественное, а за решеткой – общественное вдвойне. Лев 
Толстой говорил, что человек многое может выдержать, если видит, что и другие 
люди живут так же, как он. Невинный человек, не понимающий, почему и за что его 
посадили, по издавна бытующей на Руси практике законов не ведающий, имеющий 
самое смутное представление и о своих правах, и о своих обязанностях, и вообще 
получивший все свои знания о тюремной жизни в лучшем случае от графа 
Монте-Кристо, естественно, ищет поддержки у окружающих, прислушивается к их 
советам и делает выводы из открывшегося ему чужого опыта.

Конечно, существовали различные тюремные «университеты», но все их программы 
стремились к одной цели: малыми жертвами достичь наилучших результатов. А вот 
пути к этому предлагались самые разные. Там, где обучался Клейменов, полагали, 
что надо быстро, не доводя дело до серьезных увечий и, не дай бог, до 
Лефортовской тюрьмы, во всем признаваться, называя при этом сообщников из числа 
тех, кто уже сидит, создавать этакий замкнутый «хоровод»: ты показал, что я 
шпион, а я, – что ты шпион. А вот когда дело передадут в суд, тут уж надо все 
отрицать. Это приведет суд в замешательство, начнут разбираться, увидят – не 
смогут просто не увидеть! – что кругом «липа» и отпустят, конечно...

Многие и многие тысячи людей поплатились жизнью за эту «тактику». Но винить ее