20


Широта горизонта определяется высотой глаза наблюдателя.

    Адмирал Степан Макаров

Ворошилов не любил Тухачевского и скрывал это с трудом. В Тухачевском была 
открытая уверенность, он всегда знал, что надо делать и чего не надо, и это – 
раздражало. Еще нервировала пилочка, которую Михаил вдруг быстро, как маленькую 
сабельку, выхватывал из нагрудного кармана гимнастерки и, не глядя, начинал 
подпиливать ногти. Трудно объяснить, но в этой пилочке было что-то обидное, 
издевательское для Клима Ворошилова. При виде этой пилочки он сразу вспоминал, 
что Михаил – сын поручика лейб-гвардии и сам служил в Семеновском полку, и 
отогнать от себя эту не первый раз посещавшую его мысль был не в силах. 
Разговор, однажды вскользь начатый Тухачевским о ракетах, тоже показался 
каким-то издевательским. Михаил словно ждал и желал возражений и даже улыбнулся,
 правда, одними глазами, когда Ворошилов сказал, что большого проку в ракетах 
он не видит.

Разговор этот, вроде бы мимолетный, имел долгую предысторию. Впервые серьезно 
задумался Тухачевский о ракетах в Ленинграде, когда осматривал Газодинамическую 
лабораторию. Ее конструкторы и хозяйственники сидели в том же доме № 19 по 
улице Халтурина, где жил сам Михаил Николаевич. По его распоряжению ракетчикам 
выделили еще помещение «под шпилем» в центральной части Адмиралтейства и в 
каменных мешках Иоанновского равелина Петропавловской крепости, где не то что 
ракетные двигатели запускать, а бомбы авиационные взрывать было можно. Однажды 
он приехал в крепость посмотреть на испытания. Рев и пламень жидкостного 
двигателя, невероятная мощь, скрытая в этой машине, поразили его. После 
испытаний он зашел на стенд. Сильно пахло гарью и какой-то едкой химией. 
Молоденький, похожий на скворца, Валентин Глушко объяснял ему устройство своего 
мотора. Он сразу все понял, подивился простоте, если не сказать примитивности 
конструкции этого «горшка» и еще более укрепился в мысли, что все это – не 
игрушки, что этот такой жаркий и громкий и в то же время такой маленький 
огненный агрегат может в будущем изменить весь облик военной техники. Тогда же, 
после разговора с Глушко, он напишет: «...крайне секретно, но интенсивно 
ведутся работы по созданию реактивного мотора»...

Сразу, чтобы не забыть, вернувшись из крепости в штаб, он распорядился 
увеличить оклад Глушко до тысячи рублей. Финансист, когда принес на подпись 
приказ, робко заметил, что начальник всей лаборатории получает только пятьсот...
 Тухачевский посмотрел ему в глаза, чуть дольше, чем обычно, и сказал:

– Я знаю.

Потом, уже в Москве, познакомившись с ракетчиками из ГИРД, он часто их 
сравнивал. Ленинградцы были старше, солиднее, основательнее. Даже молодые. Тот 
же Глушко, чистенький, аккуратненький, действительно сразу видно, что из 
университета, новая интеллигенция, ученый завтрашнего дня. А Королев совершенно 
не похож на ученого. В крепкой его фигуре какая-то хмурая крестьянская 
деловитость. А говорят, он как раз из интеллигентной семьи. Однажды в разговоре 
с ним Тухачевский обронил:

– Rira bien, que rira Ie dernier...[32 - Хорошо смеется тот, кто смеется 
последним (франц.).]

Королев улыбнулся и тут же бросил в ответ с сильным малороссийским акцентом:

– Je crois, nous ne serons pas d'humeur a rire, tous les deux...[33 - Думаю, 
что нам обоим будет не до смеха (франц.).]

Королев был упрям и все время старался скрыть свою молодость подчеркнутым 
немногословием. Он отвечал на вопросы с ясной строевой краткостью, полагая 
таким образом расположить к себе заместителя наркома, и разглядеть его за этой 
вечной деловой насупленностью Тухачевский никак не мог.

Вот Цандера он понял сразу. Уже потому, как тот слушал, вытянув шею и 
по-донкихотски устремив вперед жидкую рыжеватую бородку, как до белизны сжимал 
в замке тонкие пальцы, по его быстрым зеленоватым глазам, в которых легко можно 
было прочесть все его переживания, без труда определялся в нем замечательный и 
бесполезный тип распахнутого фанатика. На одном совещании, куда приглашены были 
и ленинградцы, во время обсуждения доклада Королева Цандер вдруг попросил слова 
и заговорил о полете на Луну, о том, насколько дешево, по его расчетам, может 
такое путешествие стоить. Лангемак улыбался. Глушко с любопытством переводил 
взгляд с Цандера на Тухачевского и обратно. Королев что-то шипел, крутился, 
стараясь на ощупь отыскать своим сапогом ботинок Цандера.

– Фридрих Артурович, – мягко, словно поправляя ребенка, сказал Тухачевский, – 
мне кажется, сейчас рано говорить о Луне. Думать о межпланетных полетах надо,