венецианскому послу, что он, папа, желает быть синьором и Мастером игры этого 
мира. Занявший престол под именем Льва X Джованни Медичи не хватал так высоко: 
«Папство дается нам один раз, – сказал этот Медичи, – будем же веселиться и 
пользоваться им для нашего удовольствия». И если он предпринимал военные 
действия, не столько им владело намерение объединить государства Италии под 
властью церкви, как он, желал доставить родне привилегии и доходы в Романье и 
других местах поблизости от его престола. Что же касается украшения Рима и 
папских дворцов, тут он не уступал рвением предшественнику. Так что мастера, 
частью разъехавшиеся на время выборов нового папы, скоро стали стекаться к 
престолу, как рыба в садке, когда, шумя плавниками и вспенивая воду, торопится 
к корму.

К Микеланджело, Браманте и Рафаэлю тогда присоединились еще многие и, как можно 
понять, не слишком дружные между собою, если одновременно возле престола 
находятся фра Бартоломео, чьего благочестия все прибавлялось, и Содома со своей 
обезьяной, смешнее и занятнее которой нет на свете, а общего между двумя 
мастерами только, что оба как могут следуют Леонардо да Винчи. Но не одни 
живописцы и скульпторы – всевозможных других, без преувеличения, вьется здесь 
целый рой: музыканты, поэты, ученые-латинисты, опытнейшие переписчики и 
аббревиаторы, чтецы и астрологи, всякого рода гадатели, шуты и иные 
кривляющиеся, заполнили поры и пустоты папского дворца. В каждом чулане за 
какой-нибудь занавеской непременно кто-то поселился: потомки Адама, если 
одарены талантом, по-видимому, одаряются еще способностью проникновения в 
малейшую щель. Разумеется, между такими находятся некоторые обманщики – эти 
ничего не создают, кроме пустых обещаний, хотя, чтобы обманывать других, более 
доверчивых, также необходимо искусство, а следовательно, и дарование. Да и 
нелегко распознать, что тут подлинное и приносящее пользу, а что обман и 
притворство. Неудивительно, что один состоящий при папе поэт, когда составлял 
описание сюжетов к предполагаемым росписям в папскую виллу, расположенную 
близко от Рима, математиков с их измерительными приборами поместил заодно с 
ворами, фальшивомонетчиками, кладоискателями и пастухами, ссылаясь на то, что 
они все придерживаются бродячего образа жизни.

Томмазо Мазино да Перетола, более известный как Зороастро, также оказавшийся в 
Риме, поступил на службу к своему названному родственнику, одному из Руччелаи. 
Если внешность Томмазо прежде вызывала недоумение, с годами он приобрел вид 
почтенный и довольно внушительный. К Аталанту же Миллиоротти время отнеслось 
пренебрежительно, допустив увянуть чертам его лица, оно не возобновило их ближе 
к старости с большей резкостью и прямотой, как поступает, желая придать им 
величие. Но в том или ином виде, судьба вновь собрала их вместе, как бы 
проверяя прочность привязанности и возможность соединения, и могла убедиться, 
что внешность изменяется быстрее сравнительно с поведением и привычками.

Таинственный Левиафан, которым Леонардо развлекает этих двоих и еще некоторых 
близких ему людей или кому они подчиняются и служат, имеет размер не больше 
ящерицы и изловлен садовником, знающим интерес Мастера к животным и желающим 
доставить ему удовольствие. Крылья этого Левиафана сделаны из кожи, содранной с 
других ящериц, и наполнены ртутью, отчего и трепещут, тогда как рога и борода 
искусно вылеплены из воска. Завидев чудовище, некоторые в изумлении 
отшатываются, а иные убегают прочь.

Благодаря громаднейшей практике в увеселении тех, кто, имея средства это 
оплачивать, надеется, что их ум, тупой от природы, заострится, Леонардо хорошо 
научился сочетать забаву и поучение. Очищая от жира и остатков пищи кишки 
холощеного барана, он доводил их до такой тонкости, что они помещались на 
ладони. Затем он прикреплял один их конец к кузнечным мехам, скрытым в другой 
комнате, и его помощник надувал эти кишки воздухом, и они заполняли огромное 
помещение, и каждый теснился к стене или забивался в угол, но тончайшая 
скрипучая материя и там его настигала. Вместе с воздухом в бараньи кишки входил 
также и смысл.

– Растягиваясь, – говорил Леонардо, – они уподобляются таланту, который из вещи 
незаметной и скрытой внутри его обладателя распространяется по всему свету.

Однако, чтобы судить о величии славы флорентийского мастера, не надо покидать 
Ватикан и отправляться в далекое путешествие или расспрашивать незнакомых людей 
– для этого достаточно будет хорошо рассмотреть «Афинскую школу», фреску 
Рафаэля Урбинского в зале Папского суда. Таким образом можно будет правильно 
заключить, кого именно утвердившееся общее мнение полагает достойным находиться 
вместе с Леонардо да Винчи и в его обществе и какое положение он занимает среди 
ныне живущих или умерших и прославившихся в веках, хотя бы те и другие в 
изображении Рафаэля, да и кого бы то ни было, представляют собой только тень и 
правдоподобную иллюзию.

Поскольку в зале Папского суда находится также библиотека, то, имея в виду 
количество авторов и несогласие мнений, можно вообразить, что за разноголосица 
и шум здесь раздавались, покуда живописец не привел все это к стройности. Чтобы 
понять, как ему это удается, можно представить себе создающуюся цивилизацию в 
виде музыкального инструмента наподобие многострунной арфы, которая в руках 
неопытного играющего издает звуки, скорее раздирающие душу, чем доставляющие