Сделай крышку для нужника наподобие дверцы, которой священники пользуются при 
исповеди, и привесь груз. Тогда дашь ей возможность легко открываться и плотно 
закрываться и тем воспрепятствуешь распространению дурного запаха.

Пьеро да Винчи продал дом на улице Гибеллинов и приобрел другой во Фьезоле, 
больших размеров, поскольку семья увеличилась: хотя после усилия, истраченного 
на его настолько необыкновенного первенца, понадобился перерыв в двадцать 
четыре года, впоследствии Пьеро удались девять сыновей и три дочери. Что 
касается его здоровья и крепости, их сохранению способствовал приветливый и 
незлобивый характер синьоры Лукреции, тогда как покойная Маргарита ди сер 
Гульельмо при ее жизни непрестанно донимала нотариуса своими придирками. Также 
и дети от предыдущего брака имеют неблагообразную внешность, угрюмы и неловки в 
движениях, дети же синьоры Лукреции миловидны и отличаются живостью и добротой. 
В целом же Пьеро удовлетворен результатами своего упорства.

– Возможно ли произвести настолько громадное племя, подчинившись требованиям 
Савонаролы о воздержании в браке? – восклицает нотариус, в то время как 
некоторые из семейства присутствуют за обеденным столом вместе с женами и 
малолетними детьми.

Кухарка ставит на стол блюдо с дымящимися колбасами, и помещение заполняется 
запахом насыпанных сверху горячего листьев петрушки. Тут Леонардо 
провозглашает:

– Многие сделают собственные кишки своим жилищем и будут в нем обитать.

Пьеро ужасается. Новый пророк разъясняет, что он имеет в виду очищенные 
истончившиеся свиные кишки, тою же свининой наполненные. Пьеро смеется вместе с 
другими, испытывая как удовольствие, так и смущение ужаснейшие.

Что касается другого пророка, с которым здесь будто бы соревнуются, голос фра 
Джироламо продолжает звучать и монах продолжает обвинять и совестить граждан 
Флоренции, действуя с того света. Безразлично, ненавидят его, поклоняются его 
памяти или, как сер Пьеро, не имея устойчивого мнения, придерживаются 
большинства, одинаково все отвечают звучащему голосу и вступают с ним в 
пререкания или поддакивают согласно. Среди прохожих на улицах упорствующих 
сторонников Савонаролы можно признать не только по куколям – остроконечным, 
наподобие монашеских, башлыкам с длинными концами, оборачивающимися вокруг шеи, 
иной раз как звезда белым днем, отражающаяся в глубоком колодце, холодит и 
пронизывает душу чей-нибудь укоризненный взгляд. Но таков воздух Флоренции, что 
сожалеющие о казни монаха и согласные с его проповедью скоро возвращаются к 
привычному образу жизни и развлечениям. Хотя причиною здесь не исключительно 
воздух, но природа человека, который в отличие от Хамелеона или Протея, 
меняющих вид целиком, способен изменяться частями так, что одна часть скорбит, 
а другая приплясывает, а третья остается в недоумении.

Сандро Боттичелли, когда Леонардо его навестил, так выразился о положении в 
городе:

– Совершив громадное зло, магистраты и другие виновные настаивают, что 
вынуждены были необходимостью. Но плод, однажды упавший, раскрывается, 
внутренность его рассеивается, и семена прорастают даже и па каменистой 
необработанной почве: хотя у многих правда в сердце, но молчат уста, – заключил 
он стихом из «Божественной комедии». Между последователями Савонаролы меньше 
оставалось простых невежественных женщин или детей, выставляемых иной раз 
примером истинного благочестия; напротив, люди, выдающиеся в своем деле и 
ученые, больше других сожалели о его гибели.

Живописец Бартоломео делла Порта от огорчения постригся и поступил в монастырь 
Сан Марко, где доминиканец был настоятелем, и прекратил занятие искусством, как 
его другие монахи ни уговаривали. Когда в свое время Савонарола устраивал 
громаднейшее из всех сожжение суеты, или предметов, не отвечающих правилам 
благочестия, и люди бросали в костер игральные карты, маски, помаду и прочее, 
этот Бартоломео побросал и сжег и многие свои произведения и рисунки, если там 
было изображено голое тело. Что обнажается, помимо лица и ладоней рук, 
доминиканец преследовал как непристойное; Бартоломео же, обучаясь на античных 
фигурах, которые нередко полностью голые, в этом так преуспел, что умением 
приблизился к Леонардо, чьи сохранявшиеся во Флоренции рисунки прилежно 
копировал. И тут огромная потеря для всех и мучительное переживание для самого 
живописца: кто обучался какому-либо искусству, имея перед собой образец, чтобы 
ему подражать в каждой незначительной мелочи, легко себе представит, как 
чувствительная душа переполняется жестом любимого мастера – божественной 
круглостью, и как ей бывает больно, когда уничтожаются наиболее совершенные 
произведения рук ее обладателя.

Поведение и поступки Бартоломео делла Порта, а с другой стороны, его живопись 
свидетельствуют, что противоречие свило гнездо из разнообразных склонностей 
этого человека, любимого за его добродетели: был он – поясняет Вазари – от