В этом поражающем своею решительностью рассуждении все верно и правильно; 
только для полноты картины сюда надо добавить другое, между яростными 
восхвалениями опыта имеющее вид оговорки, предпринятой из осторожности и чтобы 
не впасть в одностороннюю крайность, но, путешествуя крутыми рискованными 
тропинками, иметь на что опереться.

Природа полна бесчисленных причин, которые никогда не были в опыте.

Поэтому когда Леонардо настаивает, что пусть-де его не читают, кто не является 
математиком согласно его принципам, он должен бы выставить еще необходимое 
условие, а именно: пусть не читают его те, которые ищут в высказывании 
простейшее единство, но приготовятся к упреждающим или же заключающим оговоркам.





70


Вода, ударяемая водою, образует вокруг места удара круги; звук – на далекое 
расстояние в воздухе; еще больше – огонь; еще дальше – ум в пределах Вселенной. 
Однако поскольку он ограничен, он простирается не в бесконечность.

Всадник горячит лошадь и одновременно уздечкою сдерживает ее нетерпение – 
расширяясь со страшной быстротой, воображение ограничивает само себя, а не 
скитается в воздухе беспорядочными движениями подобно подхваченному ветром 
листу бумаги. Похоже, что оговорка или оглядка есть наиболее общий принцип этой 
отважной и осторожной души в ее путешествиях, чему есть удивительные примеры. 
Так, когда Леонардо с величайшей энергией призывает к справедливости и 
милосердию относительно выдающихся и достойных людей, а храбрых исследователей 
именует земными богами, заслуживающими изваяний и почестей, то, сохраняя ту же 
серьезность, он оговаривается внезапно, чтобы не поедали их изображений, как 
это, мол, делается в некоторых местностях Индии. Леонардо, по-видимому, имеет в 
виду Новый Свет, о котором путешественники – между ними Америго Веспуччи – 
рассказывают, будто бы тамошние жрецы разрезают такие изображения на куски, 
поскольку они деревянные, и молящиеся отщипывают понемногу и съедают с пищей: 
считается, что таким путем они съедают каждый своего святого и тот в будущем 
оградит их от напастей.

Всевозможные неприятности ожидают обрекающего себя поискам истины достойного 
человека: краткий срок его жизни и то он проводит подобный акробату, 
балансирующему на канате с помощью длинного шеста, когда на одной оконечности 
укреплен аргумент, а на другой – оговорка. И это равновесие исключительно 
шаткое; удерживается же он наверху еще и покуда из расступающегося перед ним 
сумрака будущего извлекает одну за другой новые вещи, каких прилежным 
изобретателем называет его францисканец Лука Пачоли, ученый монах. Впрочем, 
количество новых вещей, остающихся в воображении или на бумаге, настолько 
превышает осуществленные изобретения, что изобретатель как бы переселяется в 
будущее и там орудует, тогда как настоящее время обладает его менее деятельным 
двойником. И если мессер Амброджо с товарищами пытается выведать о предстоящих 
событиях окольными путями через указания звезд, Леонардо эти события создает 
своими усилиями: неизвестно, что больше влияет на судьбу государств и их 
подданных – изобретение какой-нибудь новой машины или фантазия и прихоти 
властителей, не простирающиеся дальше объявления войн и обложения граждан 
обременительными налогами.

С другой стороны, влияние Мастера тем успешнее сдерживается, чем вернее он 
следует советам вроде того, что, дескать, зачем давать ослу салат, если с него 
довольно волчца, как ему в пору юности преподавал мессер Паоло. Запавшее тогда 
в душу семя проросло и, поощряемое обстоятельствами и равнодушием некоторых, 
стало куститься. Мастер оставлял доступными постороннему взгляду одни свои 
странности, выражался загадочно и давал повод сравнивать себя с греческим 
Эмпедоклом,[45 - Эмпедокл из Агригента (Сицилия) – древнегреческий (V век до н.
 э.) философ, политический деятель, врач и поэт, руководитель преданного ему 
кружка молодежи.] носившим медные сандалии и багряницу и чародействовавшим в 
Селинунте и других городах. Не более трех человек могли иметь приблизительное 
понятие о всей его деятельности: мессер Фацио Кардано, францисканец Лука и 
Джакопо Андреа, феррарец, с которым Мастер сотрудничал при улучшении 
оборонительной системы каналов вокруг миланского замка. Но и те вряд ли 
достаточно вчитывались в параграфы, написанные диковинным способом справа 
налево, и не могли уловить важнейшие тонкости, как это возможно сделать теперь, 
когда они, если имеются налицо, все упорядочены, переведены или, точнее сказать,
 перевернуты на обычный манер, тщательно изданы и находятся в библиотеках, где 
каждому желающему доступно их полистать. А ведь именно тонкости, как эти 
бесчисленные оговорки – свидетели мужества и одновременно боязни исследователя, 
пробирающегося мелководьем за истиной, – свидетельствуют, что Леонардо не 
жертвует ни одной частью добытого опытом знания ради непротиворечивости 
суждения.