себя изобразить на большом полотне в виде негра или мавра, выметающего из 
курятника петушков, то есть французов. Флорентийский посол мессер Аламани 
сказал с ехидством:

– Как бы петушки, узнавшие дорогу в Италию, не погнали отсюда некоторых 
недальновидных правителей. Покуда Моро избавился от одного петуха, наименее 
опасного.

Мессер Аламани имел в виду покойного герцога и его эмблему. Но если бы Моро и 
услышал подобные произносимые украдкой дерзкие намеки, то, ослепленный удачею, 
нимало бы не тревожился; недаром постыдное поражение при Форнуово, когда 
настигшее короля Карла при его отступлении за Альпы союзное войско было как 
пыль рассеяно французами, Моро велел объяснять и оправдывать редкостною военною 
хитростью, предпринятой для завлекания противника. Также он велел выбить медаль,
 украшенную на одной стороне изображением сосуда с водой, а на другой – языками 
пламени: ото показывало, что он является владыкою мира и войны. Отсюда понятно, 
почему в его голове тогда именно стали возникать наиболее величественные 
проекты. Так, для преобразования столицы Ломбардии в Новые Афины Моро 
предполагал воспользоваться описанием и чертежами вымышленной Сфорцинды, 
сделанными Антонио Филарете для герцога Франческо. Однако нынешнему миланскому 
герцогу при его замыслах недоставало денег: помимо 200 тысяч дукатов, 
переданных королю во время их дружбы, 120 тысяч стоила императорская 
инвеститура. И это не считая 400 тысяч дукатов, отданных воровским образом в 
виде приданого за Бьянкой Марией Сфорца. Таким образом, задумывая и создавая 
одно, приходилось разрушать что-нибудь не менее важное: так, Моро велел 
переделать в слитки бесценные древние золотые медали, чтобы заложить их в 
Венеции; одновременно служащие казначейства надеялись поправить дела, подолгу 
не выплачивая ничтожное жалованье, кому оно полагалось.

– На пятьдесят дукатов, полученных мною в течение тридцати шести месяцев, 
возможно ли прокормить шесть ртов? – спросил Леонардо, жалуясь на условия при 
миланском дворе. – О себе я не говорю, так как, обходясь растительной пищей, 
довольствуюсь малым. Однако же молодых людей, которым приходится тяжело 
работать, не следует ограничивать в питании.

Сквозь нарядную внешность, старательно поддерживаемую Мастером, просвечивала 
жестокая нужда – наилучшая сноровка и бережливость в обращении не восстановит в 
первоначальном виде ткань, поредевшую на локтях и коленях. Точно так же 
неудовлетворение и обида просвечивают через обычную приветливость Мастера: если 
уток составляют неумеренные похвалы, а основу – забвение со стороны власть 
имущих, неаккуратность казны и пренебрежение некоторых служащих канцелярии, 
подобная ткань непрочна, долго не держится и подобный человек до старости не 
разбогатеет. Многие скоро его обошли – как Перуджино, который женился на дочери 
архитектора Луки Фанчелли, всю жизнь как вол протрудившегося, и получил хорошее 
приданое. Но и помимо этого, не отвлекаясь для посторонней, не приносящей 
дохода деятельности, Пьетро увеличивал свое состояние неуклонно день ото дня.

Обычаем и практикой так предусмотрено, что, к какой бы профессии ни определила 
человека природная склонность и семейный обычай – писать ли картины, печь булки 
или строить дома, – с течением времени он выбивается из бедности и к порогу, за 
которым ни в чем не станет нуждаться, приближается с достаточной суммою денег, 
оставляя наследникам не одно имя. Но если человек, за что ни берется, большую 
часть времени расходует на исследования и его ведут произвол или причины, 
которые ему одному кажутся важными, трудно поручиться, что останется в сундуках 
после его смерти. Подобные люди при совершенстве их произведений и разнообразии 
и силе способностей, кажется, ничему окончательно не научаются, так как они 
постоянны только в своей изменчивости и в каждой следующей работе отчасти 
отвергают достигнутое ради неиспробованного лучшего, поэтому никогда не 
угадаешь, чего от них ожидать. Что же касается Перуджино, то, может быть, 
обманчивая молодость вида – если после четырнадцати лет разлуки Леонардо его 
нашел нимало не изменившимся – имеет основание и причину в душе, как и принятый 
им способ действовать? Вот что рассказывает Вазари, имея в виду живопись 
Перуджино для братьев сервитов во Флоренции:

«Когда эта работа была открыта, все молодые художники ее сильно порицали, и в 
особенности за то, что Пьетро использовал те же фигуры, которые он раньше 
обычно изображал в своих работах. Испытывая его, друзья говорили ему, что он 
себя, видимо, не утруждал и что разучился хорошо работать либо из-за скупости, 
либо чтобы не терять времени. Пьетро отвечал на это: „Ведь я написал те фигуры, 
которые вы раньше хвалили и которые вам бесконечно нравились. А если они теперь 
вам не нравятся и вы их не хвалите, что я могу сделать?“

Однако те продолжали его колоть сонетами и публичными оскорблениями. И надо 
сказать, что молодые художники отчасти правы: подобное постоянство или вечная 
молодость в действительности хуже смерти, тогда как тот, кто находит наилучшее 
удовольствие в беспрерывной работе ума и всевозможных изобретениях, хотя бы 
некоторые его создания были ошибочны и недолговечны, остается молодым и его 
слава только укрепляется.