Пушкин на сей раз показался Денису Васильевичу совсем не таким, как прежде. 
Хоть и улыбался часто, однако в голубых глазах его стыло какое-то то ли 
смятение, то ли беспокойство.



Весною 1829 года, едва пообдуло и пообсушило дороги, Денис Васильевич со всем 
своим «многолюдством», как оп выразился, отбыл в степные края, в имение Верхняя 
Маза.

Нет, не зря расхваливал эти благодатные места князь Вяземский. И неоглядные 
просторные равнины, расшитые буйным весенним разноцветьем, и спокойные 
тихоструйные реки, полные рыбой, и свежезеленые леса, упрятанные в степные 
балки и пронизанные неистовым птичьим перезвоном, и неимоверно высокое и ясное 
небо — все пришлось ему к сердцу.

С присущей ему горячностью и страстью Денис Васильевич занялся устройством дома,
 имения, дворового хозяйства. В хлебопашестве, о котором он столько говорил, 
его познания, конечно, были весьма скромны, и поэтому Давыдов предпочел все 
сельскохозяйственные работы препоручить управляющему, на должность которого 
занарок пригласил из Пензы молодого, но толкового и сведущего землемера 
Расторгуева, имевшего к тому же некоторую тягу к сочинительству. Сам же, 
вспомнив раннюю молодость в Бородине, решил посвятить себя в основном заботам 
охотничьим, поскольку условия для этого были воистину сказочными — и зверя, и 
птицы в округе, как он успел уже убедиться, водилось по подмосковным меркам в 
немыслимых количествах.

Денис Васильевич купил отменных скаковых лошадей, завел борзых и гончих, а 
заодно с увлечением занялся приручением и тренировкою степных ловчих ястребов, 
намереваясь с наступлением сезона испытать и этот, показавшийся ему весьма 
романтическим способ охоты. Когда же подошла пора для добычи зверя и птицы, 
возможности, которые открыла ему щедрая пензенская земля, превзошли все его 
ожидания.

В распахнутой белой рубахе, опоясанной теплым ветром, окрепший, загоревший, 
помолодевший, Давыдов носился на быстром коне по только что сжатым полям, 
вздымая на кожаной рукавице бьющего крылами серого с серебряным отливом 
степного ястреба, готового взмыть по первому его знаку и бить с налету 
ввинченных в плотный воздух перепелов, чувствовал свою вольность, не зависящую 
ни от чьих высокомерных прихотей, и полагал себя счастливым. Иногда, вспомнив 
свой партизанский азарт, пугивал для острастки местных разбойников. Остальное 
же время проводил за своим рабочим столом, над военными записками, а иногда и 
над стихами.

Так и шло время.

Оторванный от ратных трудов, Денис Васильевич пытался настроить свою 
поэтическую лиру на возвышенно-нежный любовный лад:

		Бывали ль вы в стране чудес,
		Где жертвой грозного веленья,
		В глуши земного заточенья,
		Живет изгнанница небес?..

Он написал несколько любовных посланий и тонких по краскам и звукам элегий. 
Присовокупив к ним кое-что из сатирических творений, в том числе шутливую 
прижизненную эпитафию на безмерно долговязого и тощего князя Мосальского, 
вознамерился послать все это на суд кому-нибудь из своих друзей-стихотворцев. 
Хотел поначалу Пушкину, но тот, как стало известно, отправился в путешествие на 
Кавказ. По дороге туда, сделав изрядный крюк, он заезжал в Орел, где, не 
убоявшись навлечь на себя неудовольствия свыше, посетил опального, живущего под 
полицейским надзором Ермолова. Алексей Петрович с удовлетворением известил об 
этом Давыдова:

«Был у меня Пушкин. Я в первый раз видел его и, как можешь себе вообразить, 
смотрел на него с живейшим любопытством. В первый раз не знакомятся коротко, но 
какая власть высокого таланта! Я не нашел в себе чувство, кроме невольного 
уважения».

Неугомонный Вяземский, вероятно, тоже где-то разъезжал, поскольку писем от него 
давно не было. Баратынский с семейством своим, по слухам, гостил где-то в 
Казанской губернии.

Оставался любезный Жуковский, адрес которого не менялся, поскольку Василий 
Андреевич по-прежнему нес службу при дворе.

Ему Давыдов и послал свои переписанные набело стихи с просьбою глянуть их 
дружеским оком, а ежели будет к тому необходимость, поправить их твердою, но 
столь же дружескою рукою.