Успех в этой войне позволил России почти сразу же открыть новую кампанию — 
против Турции, за освобождение от османского ига Балканских государств. Благо, 
к этому располагала и международная обстановка: Англия, Франция и Австрия в эту 
пору были заинтересованы в ослаблении Оттоманской Порты и в отторжении у нее 
под любыми предлогами европейских владений.

Русская же общественность давно требовала оказания более действенной помощи 
сражающейся за свою независимость, истекающей кровью Греции. Бывший 
императорский статс-секретарь по иностранным делам, почетный член литературного 
общества «Арзамас» граф Каподистрия, избранный еще в апреле 1827 года греческим 
правителем, взывал к России за помощью. На все попытки облегчить положение 
восставших дипломатическим путем турецкая сторона высокомерно отвечала: 
«Высокая Порта не принимает никакого предложения, касающегося греков... и 
постарается защитить свои интересы собственными силами».

26 апреля 1828 года Россия объявила войну Османской империи. Боевые действия 
почти одновременно начались на двух театрах — на Дунайском и Кавказском...

В обществе новая кампания встречена была поначалу с известным энтузиазмом.

Князь Вяземский помчался в Петербург, где вместе с Пушкиным просил у царя 
разрешения присоединиться к действующей армии. Им обоим, однако, в этой просьбе 
было категорически отказано.

Давыдов, намеревавшийся было тоже ходатайствовать о своем возвращении в войска, 
узнав о высочайшем недоверии, проявленном к его друзьям-стихотворцам, с тоскою 
понял, что ему-то в его теперешнем положении надеяться на царскую 
снисходительность и тем более нечего. Состояние, в котором он пребывал, было 
куда как незавидным. Отправленный на Кавказ непосредственно самим государем, он 
верными царскими слугами был поставлен в такие условия, что продолжать свою 
службу там решительно не мог. Однако и возвращение вопреки императорскому 
желанию в Москву обрекало Дениса Васильевича на двусмысленно-тягостное 
положение. Не случайно же, кем-то усердно подогреваемые, по старой столице 
ползли и распространялись слухи о том, что Давыдов едва ли не самовольно 
оставил армию в разгар боевых действий, его обвиняли чуть ли не в трусости...

Все это Денис Васильевич переживал остро и болезненно.

Открещиваться же от попавшего в царскую опалу Ермолова, как сделали многие на 
его глазах, честный и прямодушный Давыдов не собирался, поскольку постоянство в 
дружбе для него никогда не измерялось никакою выгодою и корыстью:

«Если меня обвиняют в преданности Алексею Петровичу, который, в течение всей 
своей службы, успел внушить к себе во всех своих подчиненных неимоверную любовь 
и уважение, — писал он в одном из писем, — то многие и в особенности те, 
которые поклоняются лишь восходящему светилу, не поймут того; в самом деле, как 
им понимать постоянство в дружбе, самоотвержение и всякий возвышенный порыв 
благородной души? Их правила заключаются в том, чтобы приветствовать того, кому 
улыбается фортуна, и разрывать связь с тем, к кому она обращается тылом, и 
которые потому для них бесполезны».

Убеждения и моральные принципы Дениса Васильевича оставались прежними. 
Поступиться ими хоть в чем-то он не мог. А значит, и принужден был в 
сложившейся обстановке неизбежно оставаться не у дел, по крайней мере, до 
лучшей поры.

Одним спасением для Давыдова оставалась литературная работа. Князю Вяземскому, 
проводившему лето в селе Мещерском близ Пензы, он сообщал:

«Я теперь пустился в записки свои военные, пишу, пишу и пишу. Не дозволяют 
драться, я принялся описывать, как дрались».

Петр Андреевич же в ответном послании с восторгом описывал свое вольное 
житье-бытье в пензенских краях, шутил про себя, что окончательно остепенился, 
потому что зарылся в степь, хвалил тамошние просторные для тела и души цветущие 
и солнечные равнины, с добродушной улыбкой отзывался о простых и здоровых 
местных нравах. Заодно сообщал, что в соседстве с ним живет премилый и 
преостроумный отставной штабс-капитан Дмитрий Бекетов, бывший сослуживец 
Давыдова по партизанскому отряду и к тому же двоюродный брат камергера Матвея 
Михайловича Сонцова, мужа родной тетки Пушкина — Елизаветы Львовны. Вяземский 
от своего имени и от имени семейства Бекетовых радушно звал Дениса Васильевича 
в гости, пожить тихой, размеренной и открытой жизнью и, ругая душную атмосферу 
столицы, приводил к большей убедительности свои собственные стихи, которые во 
многом были созвучны и душевному настрою поэта-партизана:

		Прости, блестящая столица!
		Великолепная темница,
		Великолепный желтый дом,
		Где сумасброды с бритым лбом.