некоторых страниц и  часто  украшенные  засушенными  цветами),  над  всеми
царила Жюдит Готье, удивительно красивая брюнетка:  "Чуть  розоватый  цвет
лица, большие глаза с длинными" ресницами, придававшие этому задумчивому и
как  будто  дремотному  существу   неизъяснимую,   таинственную   прелесть
женщины-сфинкса", - писал о ней Эдмон Гонкур. Гюго  познакомился  с  Жюдит
Готье и стал ухаживать за нею во время пребывания  в  Брюсселе,  куда  она
приехала  со  своим  мужем,  Катюлем  Мендесом.  В  1872  году  она  часто
встречалась с Гюго и беседовала с ним о своем отце. "Добрый  Тео"  страдал
тогда от сильных сердечных приступов, но, как никогда, должен был усиленно
работать, чтобы обеспечить свою жизнь. Гюго дружески предложил взять его с
собой на Гернси, но, так как  переезд  был  бы  опасен  для  больного,  он
добился для Готье пенсии. 12  июля  он  написал  Жюдит  сонет  "Ave,  Dea,
moriturus Ie salutat" ["Здравствуй, Богиня, идущий на смерть  приветствует
тебя" (лат.)]:

   Есть много общего у смерти с красотою:
   Вселенский мрак и свет обеим им сродни,
   Они к себе влекут загадкою одною,
   Одною тайною внушают страх они.

   Уже приблизившись к последнему покою,
   Я вами, женщины, и днесь, как искони,
   Любуюсь, и пока глаза я не закрою,
   Ваш взор, походка, смех мне красить будут дни.

   Юдифь, кто б угадал, взглянув на наши лица,
   Что наши две судьбы способны так сродниться?
   У вас лучится взор сияньем неземным.

   А я раскрыл свой дух надзвездному эфиру;
   К потустороннему мы прикоснулись миру -
   Вы красотой своей, я возрастом своим
   [Виктор Гюго, "Все струны лиры"].

   Ему  исполнилось  семьдесят  лет,  ей  двадцать  два   года,   но   она
принадлежала ему  toda  [всецело  (исп.)].  Она  выразила  свое  согласие,
остроумно и изящно обыграв стих из "Рюи Блаза":

   "Мой повелитель
   У ваших ног, во мраке, человек.
   Он ждет...
   Я обдумала все и решилась. Благодарю.
   Жюдит М."

   Упоительная победа; он пожелал, чтобы Жюдит приехала  в  "Отвиль-Хауз".
Ему хотелось укрыться там ото всех. Успех "Рюи  Блаза"  внушил  директорам
театров желание возобновить и другие драмы  Виктора  Гюго.  "Но  репетиции
одной пьесы мешают мне, - жаловался он, - написать другую пьесу, а так как
мне остается четыре-пять лет для  творчества,  я  хочу  создать  последние
задуманные мною вещи... Право, надо  мне  удалиться".  Человек,  одержимый
жадным  любопытством,  вечный  обольститель,   поглощенный   политикой   и
осаждаемый  прелестными   слушательницами,   он   стремился   работать   в
одиночестве и много читать. Его медовый месяц с Парижем, пережитый в  1870
году, кончился; в 1872 году  мед  превратился  в  патоку,  как  сказал  бы
Байрон. Великолепный сборник "Грозный год" был принят без восторга. Газеты
ставили ему в вину то, что он заступался за Луизу Мишель, за Анри Рошфора,
за всех потерпевших  поражение  коммунаров,  и  то,  что  он  сочувствовал
социализму. "Спускаясь по лестнице в доме  на  улице  Ларошфуко,  -  пишет
Гонкур, - я все еще оставался во власти обаяния этого великого человека  и
все же в глубине души был несколько иронически  настроен  по  отношению  к
тому пустому и  звонкому  мистическому  жаргону,  на  котором  высокопарно
изъясняются такие люди,  как  Мишле  и  Гюго,  желая  выглядеть  в  глазах
окружающих пророками, имеющими дело  с  богами..."  Все  слилось  воедино,
чтобы отъезд стал для него желанным;  пустив  в  ход  все  обеты  ревнивой
женщины  и  верной  любовницы,  Жюльетта  звала  его  на  "наш  славный  и
прекрасный Гернси". Гюго откликнулся на этот призыв стихами:

   Я в этом городе так чужд всему, так странен...
   Завоеваний мне не надобно иных, -
   Ведь я завоевал моей любимой сердце...

   Не найдя себе места среди фанатиков  обоих  лагерей,  он  снова  жаждал
теперь удалиться  в  почетное  и  искупительное  изгнание.  Чувствуя  себя
счастливым, он 7 августа 1872 года отправился на Гернси  и,  остановившись
по пути на Джерси, прибыл наконец на свою "скалу".



3. НА СКЛОНЕ ЛЕТ...