| |
Дюма ответил на это:
Тома Корнель, прости за дерзость Бека,
Ему и Пьер Корнель не по зубам:
Зевает Бек. Так повелось от века,
Когда зевать всех заставляешь сам.
Однако, если Бек находил горькую сладость в таких шутках, то Дюма,
уставший от всего, считал их жалкими и пустыми. Он слишком хорошо знал,
что восходит звезда Бека и Ибсена. Он знал, что молодые критики теперь с
презрением говорят о "хорошо сделанной пьесе", слишком хорошо сделанной.
Успех его прежних пьес - "Свадебного гостя", в котором Барте играла вместо
Декле и талантливо выплевывала знаменитое "Фу!" "Друга женщин", где она
воплощала Джейн де Симроз, умело соединяя нежность и дерзость, - не вернул
ему веры в себя. Старая пьеса - не новая. Он написал одно действие пьесы
"Новые сословия", о котором говорил: "Это будет мой Фигаро" - и четыре
действия "Фиванской дороги", где их должно было быть пять, - но так и не
закончил ни одной из этих пьес.
Дюма-сын - Полю Бурже: "Я снова взялся за "Фиванскую дорогу", но я не
вижу развязки и очень боюсь, что никогда ее не увижу. Нет больше ни
энтузиазма, ни увлеченности. Я хорошо знаю, что хочу сказать, но я без
конца повторяю себе: "К чему говорить что бы то ни было?" Все дело в том,
что я слишком давно знаю род человеческий..."
В действительности он проецировал на человечество свою собственную
неудовлетворенность и считал весь мир дурным оттого, что, несмотря на весь
свой жизненный и творческий успех, очень много страдал. Он мог бы отнести
к себе реплику одного из своих персонажей: "Вы, несомненно, человек очень
сильный. - Да, но очень несчастный".
Был ли он сам очень сильным человеком? Леопольду Лакуру, который в 1894
году спрашивал его о "Фиванской дороге" - ее с таким нетерпением ждали в
Комеди Франсез, - он ответил:
"Окончу ли я когда-нибудь эту пьесу? Я все больше и больше сомневаюсь в
этом. В нее надо вложить так много, слишком много! Для театрального
писателя, который стремится не только развлечь зрителя, но и заставить его
думать, ибо сам он думал, жизненный опыт, со всеми размышлениями, которые
он влечет за собой, понемногу становится чересчур требовательным
советчиком. Ведь у него уже нет той бесстрашной уверенности в себе,
которая двадцатью годами раньше, возможно, позволила бы ему удовлетворить
эти высокие требования. И кроме того, я никогда не был гордецом, заверяю
Вас в этом, вопреки легенде, которая пришлась по вкусу слишком многим
людям, чтобы с нею можно было покончить. Но все-таки, даже не будучи
слишком самоуверенным, я мог бы строить себе иллюзии насчет действительной
ценности моих произведений, мог бы надеяться, что, умирая, не все их унесу
с собой, я мог бы заблуждаться по причине - боже мой! - да, по причине
моего успеха, а в особенности из-за того уважения, которое выказывали мне
светлые и могучие умы, как, например, Тэн. Однако я вижу, как меняется
вкус публики, как одна часть молодежи переходит на сторону Бека и его
учеников, другая приветствует Ибсена. Я присутствую при том, как приходят
в упадок определенные формы искусства. Мой театр, весь мой театр
погибнет..."
Его отец тоже говорил подобные вещи в последние месяцы жизни, но рядом
с Дюма-отцом, утешая его, находился сын, который им восхищался. Леопольд
Лакур был растроган слабой и печальной улыбкой, которое сопровождались эти
признания. Он сказал старому мэтру, что "Даму с камелиями", "Полусвет"
будут играть всегда. Разве Сара Бернар не возобновила с успехом "Жену
Клавдия"? Разве некий критик не писал: "Дюма был Ибсеном до Ибсена"?
Грустная улыбка появилась снова.
"Вы говорите искренне, - сказал Дюма, - и я вам благодарен. Но только я
жил слишком долго я слишком часто видел, как удача возвращается к
человеку, чтобы потом покинуть его снова, уже навсегда. Наверное, только
Саре - она много выше Декле - я и обязан этим реваншем, и было бы
неблагоразумно считать его окончательным. Победы великих артистов,
неожиданно возрождающие уже погибшую пьесу, сладостны для автора. Они не
должны вводить его в заблуждение. Ему надо знать, подтвердит ли их
будущее... Что сталось с драматургией Вольтера? Ее теперь даже не читают.
А вместе с тем, каким драматическим поэтом восхищались больше, кому еще
так курили фимиам, как автору "Заиры" и "Меропы"? Да и означает ли это
продолжение жизни для драматурга, если у него еще находятся читатели и
если в том некрополе, который нередко представляет собою история
литературы, красуется, с позволения сказать, его памятник в прозе?
Продолжать жить в искусстве для такого автора не значит остаться в
книгах это значит жить на сцене по крайней мере в двух или трех подлинных
шедеврах. И во французской драматургии XIX века я нахожу едва три-четыре
таких шедевра это не "оперы" Виктора Гюго - их словесное великолепие не
|
|
