и ночные рестораны сразу же распахивают свои двери  и  отпирают  отдельные
кабинеты".
  Дюма не говорил: "Измени ему!" Наоборот. Однако он утверждал, что, хотя
адюльтер не имеет для мужчины тех последствий, какие он имеет для женщины,
и для него это далеко не пустяк.
  Читателя нашего времени, видевшего немало куда более рискованных  пьес,
удивляет, что эту пьесу считали  "грубой".  В  ней  все  же  была  правда.
Общество, описанное в "Франсийоне",  -  это  не  общество  Сен-Жерменского
предместья, еще менее - общество квартала Марэ. Это мир Елисейских Полей и
равнины Монсо. "В этом районе Парижа добродетель встречается не так редко,
как стыдливость. Там есть порядочные женщины, но жаргон,  на  котором  они
изъясняются,  нередко  с  примесью  площадных  словечек,   бросает   вызов
приличию. Файф-о-клок  в  одной  из  гостиных  этого  мирка,  или,  вернее
сказать, в холле, у молодой супружеской четы, в кругу близких друзей,  вот
тот маленький праздник, на который нас приглашает г.Дюма..." -  писал  Луи
Гандера.
  И в заключение Гандера еще раз напоминал о  происхождении  Дюма,  зная,
что это не может не понравиться его другу:

  "Еще больше, чем само произведение, поражает нас его автор - его  сила,
которую   мы   ощущаем   в   его   виртуозности    его   жизнерадостность,
непосредственным выражением которой является бьющее через край веселье. Мы
все - кто бы мы Ни были - восхищаемся г-ном Дюма  мы его любим, и если нам
есть за что прощать его, мы с радостью это делаем, ибо внук победителя при
Бриксене спустя сорок лет - или около того -  после  своего  литературного
дебюта все еще являет  нам  с  истинно  негритянским  темпераментом  самый
язвительный ум  и  самое  блестящее,  самое  беспощадное  и  самое  меткое
остроумие, какое только может явить парижанин".



Глава пятая
ЛЮБОВЬ И СТАРОСТЬ

  Талант не возмещает того, что уничтожает
  время. Слава молодит только наше имя.
  Шатобриан, "Письмо к Анри Ривьеру"

  Действительно, в то время Дюма иногда казался необычайно веселым.  Этот
созерцатель любви вынужден был наконец сознаться себе,  что  влюблен,  как
шестидесятилетний мужчина  может  быть  влюблен  в  молодую  женщину  -  с
отчаянной страстью, внушающей последнюю надежду.
  С очень давних пор он вел дружбу со старым, ушедшим на пенсию актером -
почетным старшиной Комеди Франсез - Ренье де ла Бриером, которого называли
просто Ренье. Трудно представить  себе  более  привлекательную  чету,  чем
супруги Ренье. Муж, в прошлом  актер  высокого  класса,  затем  архивариус
Французского  театра,  профессор  Консерватории,  режиссер   и,   наконец,
заведующий  постановочной   частью   Оперы,   прошел   хорошую   школу   у
ораторианцев. Это был маленький  человек,  любезный  и  саркастичный   его
непосредственная и отточенная актерская игра в свое время  и  волновала  и
развлекала публику. "Он не гнался за эффектами, они сами шли к  нему".  Он
написал несколько превосходных книг, в том числе "Тартюф и актер".
  Его жена, женщина удивительной красоты, была дочерью Луизы  Гревдон  из
Жимназ, некогда обожаемой любовницы Скриба.
  Его дочь  -  еще  одно  чуде  -  в  восемнадцать  лет  вышла  замуж  за
архитектора Феликса Эскалье, который был  в  то  же  время  и  живописцем.
Дюма-сын знал восхитительную  Анриетту  еще  ребенком.  Он  наблюдал,  как
вместе с нею растут ее очарование и изящество, -  он  восторгался  ею.  Ее
брак с архитектором был прискорбной ошибкой. Казалось,  только  один  этот
каменный человек не  боготворил  эту  женщину  -  свою  жену,  за  которой
безуспешно  ухаживало  столько  других  мужчин.  Немало   выстрадав,   она
разошлась с ним и теперь, разочарованная, упавшая духом, жила у родителей.
Анриетта всегда восхищалась Дюма, но он внушал ей робость  перед  ним  она
"чувствовала себя маленькой девочкой". Она спрашивала у него  совета,  что
читать, и благодарила за жалость к ней. "Чувство, которое я питаю  к  Вам,
вовсе не жалость, - отвечал он, - это самая  безграничная  нежность".  Она
жаловалась  на  одиночество  и  просила  увенчанного  славой   драматурга,
который, по ее мнению, был "прекрасен, как бог", чтобы он проводил  с  нею
время и развлекал ее.

  Дюма-сын  -  Анриетте  Эскалье,  ноябрь  1887  года:  "Мой   прелестный
маленький друг! Вы  просите  у  меня  золотую  монету  на  одну  из  Ваших
благотворительных затей - но отчего же Вы  просите  так  мало?  Неужто  Вы
верите в легенду, что я скуп? Во всяком  случае,  по  отношению  к  Вам  я
таковым не буду. Пользуйтесь моим кошельком  вволю   он  во  всех  случаях
окажется больше, чем Ваши маленькие ручки. Я всегда буду счастлив  творить
добро вместе с Вами, потому что Вы не захотите делать зла. Мой  прелестный
маленький друг, я у Ваших ног, - они, наверное, не больше Ваших ручек...
  Если у Вас есть фотографии, где Вы похожи на себя, - дайте мне одну.  Я
верну ее Вам в  книге,  рассказывающей  историю  богини,  на  которую  Вы,