человек, оскорбляющий всех  и  вся  только  потому,  что  он  всех  и  вся
ненавидит  человек, который  брызжет  ядовитой  слюной  на  своих  прежних
друзей, когда не может их укусить   человек,  самым  своим  существованием
обязанный людям, которых он готов убить  чья признательность тем, кто  его
спас, выражается не иначе, как руганью и  клеветой   человек,  выпускающий
гнусную газету и сознающий, что она гнусная, -  только  ради  того,  чтобы
зашибить деньгу и  обеспечить  себе  благополучие,  которым  он  попрекает
других, - этот человек достоин  презрения  и  презираем  по  заслугам.  Вы
обладаете  способностью  дышать  в  подобной  атмосфере,  -   это   особое
органическое свойство  что касается меня, то  я  выбил  бы  стекла,  чтобы
глотнуть воздуха...
  Вы находите очень забавным  сажать  за  один  стол  бывших  сторонников
империи и Вашего монстра, с  которым,  пользуясь  случаем.  Вы  хотели  бы
примирить Вашего друга Дюма, так как Вам надоело  и  Вас  раздражает,  что
первый так оскорбляет второго. Но есть типы, чьи оскорбления - благо,  ибо
в конце концов существуют люди порядочные и существуют совсем другие.  Ваш
приятель Рошфор - среди последних, и  как  бы  Вы  ни  старались,  Вам  не
удастся извлечь его из этого круга.
  Что может делать такое чистое и светлое существо, как  Вы,  в  обществе
этого детища хаоса и грязи? Неужели же Вы надеетесь очистить эту клоаку  и
оздоровить это болото?"

  Если гнев рождает стихи, то полемика заостряет  прозу.  Однако  остроты
Дюма, в то время приносившие ему все большую славу,  нередко  кажутся  нам
посредственными. Он украшал ими свои обеды по вторникам (там бывали Детай,
Мейсонье, Лавуа, Миро, Мельяк) и обеды у госпожи Обернон.
  - Я глухой, хоть и сенатор, - сказал ему маршал Канробер.
  - Это самая большая удача, какая  может  выпасть  сенатору,  -  ответил
Дюма.
  Молодой актрисе, которая, вернувшись со сцены, сказала ему: "Потрогайте
мое сердце, - слышите, как оно бьется? Как вы его находите?" - он ответил:
"Я нахожу его круглым".
  Когда ему сказали, что  его  приятель  Нарре,  став  чересчур  толстым,
теперь немного поубавил в весе, он заявил: "Да,  он  худеет  с  горя,  что
толстеет".
  Принцу Наполеону, который за глаза поносил одну  из  его  пьес,  а  при
встрече с автором поздравлял его с удачей, он  заметил:  "Ваше  высочество
поступили бы лучше, говоря другим о достоинствах моей пьесы, а мне - о  ее
недостатках".
  Так как его пьесы все еще  шли  с  успехом,  новые  постановки  всецело
занимали и молодили его.
  Знаменитому стареющему писателю отрадно предоставить свой опыт  и  свое
мастерство в распоряжение молодых людей, таких, каким когда-то был он сам.
Теперь "Даму с камелиями"  играла  Сара  Бернар.  В  этой  роли  она  была
неподражаема и всякий раз вносила что-то новое.  Когда  по  ходу  действия
пьесы понадобилась гербовая бумага, она сымпровизировала: "Не  ищите  -  у
меня ее сколько угодно". Дюма-сын  ее  баловал  и  задаривал  конфетами  с
ликером, которые она очень любила.
  Когда Комеди Франсез  возобновила  "Иностранку",  Дюма  настоял,  чтобы
роль, которую играла Сара, поручили Бланш Пьерсон. Роль  Круазет  получила
Барте. Пьеса зазвучала по-иному - пожалуй, даже лучше. Драматург понимает,
что жизнь пьесы зависит не только от нее самой, но и от прочтения,  и  ему
приятно сознавать, что после его смерти его произведения будут меняться, а
значит - жить.
  Комеди Франсез стала теперь, как в свое время Жимназ, домом  Дюма-сына.
Смерть генерального комиссара Эмиля Перрена была для Дюма большой утратой.
Этих двух людей - холодных и  высокомерных  -  связывала  прочная  дружба.
Когда Перрен  заболел  неизлечимой  и  мучительной  болезнью,  Дюма  часто
приходил к нему, стараясь его ободрить. В один  июньский  день  1885  года
Перрен послал сказать Дюма, что он хочет как можно скорее увидеть его:  "Я
умру с минуты на минуту - я хотел бы пожать Вашу руку, проститься с Вами и
поблагодарить  Вас  за  последнюю  большую  радость  моей  жизни  -  успех
"Денизы". Вернувшись домой, Дюма  сказал  своей  дочери:  "Нельзя  умереть
более стойко, чем он".
  Другим горем была смерть Адольфа де Левена - старейшего друга семейства
Дюма. Страдавший раком желудка, Левен отказался от пищи и умирал с голоду,
окруженный своими четырьмя собаками, которые лизали ему руки,  и  птицами,
певшими в большой вольере. Дюма приходил к нему три раза в день.
  - Как вы себя чувствуете? - спрашивал он.
  - Как человек, уходящий из этого мира. Я уже  предвкушаю  иной  мир.  Я
прожил достаточно  ничто из нынешних событий меня не занимает.
  Дюма требовал, чтобы он принял хоть немного пищи.
  - Зачем? Мне выпало счастье умирать без мук. Если  я  восстановлю  свои
силы - кто знает, что со мною будет потом?
  В свои восемьдесят два года Левен  был  худощавый,  стройный  старик  с
удлиненным, чуть красноватым лицом  он  носил  слегка  набекрень  шляпу  с
очень  высокой  тульей,  большой  отложной  воротник  и  длинный  галстук,
несколько раз обвязанный вокруг шеи. Он одевался так же,  как  во  времена
Луи-Филиппа  его  борода  в  восемьдесят  лет  упрямо  оставалась  черной.
Нервный,  раздражительный,  он  тем  не  менее  отлично  ладил  сначала  с