| |
уехала, заявив, что возвращается к мужу, и прихватила с собой все деньги,
что еще оставались в ящиках.
Дюма поселился на бульваре Мальзерб, 107 вместе со своей дочерью Мари,
которая оставила своего беррийца Олинда Петеля, страдавшего умственным
расстройством. На какое-то время она нашла убежище в монастыре Успения, а
теперь занималась тем, что разрисовывала старые требники. Сама Мари тоже
производила впечатление слегка помешанной: она одевалась, как кельтская
жрица, украшала голову венком из омелы и носила на поясе серп. Дюма
гордился ею, как всем, что имело касательство к нему, хотя, конечно, не
так, как Александром. Но сына он немного побаивался. "Александр любит
тезисы и мораль, - делился он с Матильдой Шебель. - Вот возьмите одну из
его последних книг. Посмотрите, какую он сделал на ней надпись, - Дюма
прочел посвящение: - Моему дорогому отцу его большой сын и меньшой
собрат", - и заключил не без горечи - "Он ошибся в расстановке
прилагательных, чтобы доставить мне удовольствие но он вовсе так не
думает".
В этом Дюма как раз ошибался, но, страшась упреков "мальчика", принимал
бесконечные меры предосторожности, чтобы сын не встречал у него
полураздетых нимф, которыми старик окружил себя, Дюма-сын купил на авеню
Вильер, 98 особняк с крошечным садиком, вызывавшим у отца насмешки "Здесь
очень хорошо, Александр, - говорил он, - очень хорошо, но тебе следовало
бы открыть окно гостиной, чтобы пустить хоть немного воздуха в твой сад".
Сына огорчала распутная старость отца, и он редко навещал его. Старик
жаловался:
"Я теперь вижу его только на похоронах. Быть может, в следующий раз
увижу на своих собственных".
Корделией этого короля Лира была маленькая Микаэла, дочь Эмилии Кордье,
хилое создание с восковым цветом лица, безгубым ртом, но глазами
невыразимой прелести. Он дарил ей кукол, которых наряжала Мари Петель.
"Только бы она пришла, мое маленькое сокровище", - говорил он, когда у
него бывала приготовлена для нее какая-нибудь кукла - маркиза Помпадур или
Людовик XV. Маленькое сокровище являлось, он осыпал свою девочку
поцелуями, сокрушаясь, что "глупый Адмирал" помешала ему ее удочерить.
Дюма-отец - Микаэле Кордье, 1 января 1864 гола: "Моя дорогая маленькая
Бебэ! Надеюсь, что через три-четыре дня смогу тебя обнять. Я очень рад,
что увижу тебя, но не надо никому говорить о моем приезде, чтобы у меня
было время вволю приласкать тебя. Мари и я принесем тебе двух красивых
кукол и игрушки. До 5-го, жди меня.
Твой отец А.Д."
Дюма-сын был недоволен присутствием в отцовском доме Микаэлы - "дочери
распутницы". Он отказывался признать в ней единокровную сестру.
"Я видела Вашего отца в Одеоне. Боже мой, какой удивительный человек!"
- писала Санд в 1865 году. В шестьдесят три года он оставался "стихийной
силой". Его работоспособность не уменьшилась. Он только что поставил две
драмы - превосходные в своем роде - "Парижские могикане" и "Узники
Бастилии". "Парижских могикан" долгое время не разрешала цензура под тем
предлогом, что пьеса, действие которой разыгрывалось в 1829 году, кишмя
кишела весьма либеральными намеками. Письмо автора к императору нанесло
поражение цензорам. Наполеон III снял запрет.
Тем временем Дюма-отец опубликовал один из своих лучших романов,
"Сан-Феличе", действие которого разыгрывалось в Неаполе, во времена
Марии-Каролины, леди Гамильтон и Нельсона. Это была эпоха, когда генералы
французской революционной армии создавали и упраздняли королевства, эпоха
молодых героев, опоясанных трехцветным шарфом, эпоха генерала Дюма. А
место действия - своеобразный город, где автор не так давно провел четыре
года. Дюма был полон совсем еще свежих воспоминаний о неаполитанских
друзьях. Поэтому рассказ отличался живостью, стремительным ритмом,
ослепительным блеском. Герой итальянец, достойный мушкетеров, в одиночку
закалывал шестерых. Корабли в Неаполитанском заливе, рыбачьи лодки,
застигнутые бурей в открытом море, - все эти картины играли естественными
красками. Если автор хотел доказать, что не нуждается ни в Маке, ни в ком
другом, чтобы называться Дюма, это ему удалось.
Жирарден платил за "Сан-Феличе", который печатался в качестве
романа-фельетона в "Пресс", по сантиму за строчку. "Как г-же Санд", - с
гордостью заявлял Дюма. "Сан-Феличе" был его лебединой песней, не
орошенной слезами, но проникнутой необычайной нежностью.
Гонкуры набросали два очень живых портрета шестидесятилетнего Дюма:
1 февраля 1865 года: "Сегодня вечером за столом у принцессы сидели одни
писатели, и среди них - Дюма-отец. Это почти великан - негритянские волосы
с проседью, маленькие, как у бегемота, глазки, ясные, хитрые, которые не
дремлют, даже когда они затуманены. Контуры его огромного лица напоминают
те полукруглые очертания, которые карикатуристы придают очеловеченному
изображению луны. Есть в нем что-то от чудодея и странствующего купца из
"Тысячи и одной ночи". Он говорит много, но без особого блеска, без
остроумных колкостей, без красочных слов. Только факты - любопытные факты,
парадоксальные факты, ошеломляющие факты извлекает он хрипловатым голосом
из недр своей необъятной памяти. И без конца, без конца, без конца он
|
|
