ли он писать. 
Почва уходит у него из-под ног. Жизнь его рушится. "Он сам не знает, куда 
податься".
       Взвинченный, усталый, Ренуар работал мало и плохо. Он начал изучать 
английский язык: 
ему хотелось поехать к Дюре, который в это время, в начале 1881 года, жил в 
Лондоне. 
Путешествовать, переезжать с места на место! Поскольку движение всегда куда-то 
ведет, люди 
надеются, что оно приведет к цели, обретению утраченного покоя. Но кто, как не 
Сезанн, вечный 
скиталец, которому никогда не сиделось на месте, который ездил из Экса в Париж 
и 
обратно, а в 
Париже переезжал с одной квартиры на другую, кто, как не Сезанн, чей пастельный 

портрет в эту 
пору написал Ренуар (лысеющий череп, обращенный в себя взгляд человека, 
охваченного одной 
неотступной мечтой), знал, что никакие скитания не дают человеку уйти от самого 

себя, в лучшем 
случае - лишь на время его отвлекают. Ренуар написал Дюре, что приедет 
посмотреть на 
"хорошеньких англичанок". И вдруг в феврале, закончив портреты "девочек Каэн" 
(хорошо ли, 
плохо ли они получились, он не знал сам) и предоставив Эфрюсси хлопоты по их 
отправке в 
Салон ("одной заботой меньше"), уехал в страну, которая в свое время очаровала 
Делакруа и о 
которой ему не раз рассказывал Лестренге, - в Алжир.
       К сожалению, когда в первых числах марта он приехал в Алжир, там стояла 
пасмурная 
погода. Шел дождь. "И все же здесь великолепно, природа неслыханно богата... А 
зелень сочная-
пресочная! " Новая для него растительность - пальмы, апельсиновые деревья и 
смоковницы - 
приводила Ренуара в восторг, а арабы в своих бурнусах из белой шерсти часто 
поражали 
благородством осанки.
       Наконец выглянуло солнце. Город, в котором "все бело: бурнусы, стены, 
минареты и 
дорога", - засверкал под безоблачным небом. Восхищенный открывшимся ему 
зрелищем, Ренуар 
снова начал работать. Он взял себя в руки, пытался осмыслить свое творчество. 
"Я 
решил побыть 
вдали от художников, на солнце, чтобы спокойно подумать, - писал он вскоре 
Дюран-Рюэлю, и 
по его тону чувствуется, что на душе у него стало спокойнее. - Мне кажется, я 
дошел до конца и 
нашел. Возможно, я ошибаюсь, однако это меня очень бы удивило".
       Дюран-Рюэль, приславший Ренуару письмо, пытался его отговорить от 
участия 
в Салоне. 
Теперь, когда у торговца появились деньги и он вновь мог активно защищать 
импрессионистов, он 
считал весьма желательным, чтобы группа вновь обрела подобие согласия 1. Еще в 
ту пору, когда 
Ренуар колебался, не зная, куда поехать - в Англию или в Алжир, Кайботт и 
Писсарро обсуждали 
вопрос о шестой выставке импрессионистов, которую предполагали открыть в апреле.
 
Кайботт 
обвинял Дега, что он внес "в группу раскол". Из-за того что Дега не занял 
подобающего ему 
"видного места", "человек этот ожесточился... он зол на весь мир, - писал 
Кайботт Писсарро. - 
У него едва ли не мания преследования. Разве он не пытается внушить окружающим, 

что у 
Ренуара макиавеллистические замыслы?.. Можно составить целый том из того, что 
он 
наговорил о 
Мане, Моне, о Вас... Он дошел до того, что сказал мне о Моне и Ренуаре: 
"Неужели 
вы 
принимаете у себя этих людей?"" Кайботт готов был поверить, что Дега не прощает