и, не заплатив 
пошлины, при пособничестве местного жандарма Этьена Гишене продали туземцам 
разные 
товары - мыло, ножи, часы, ткани... Гоген не мог пропустить подобное дело. За 
несколько недель 
до этого он считал (и писал об этом в "Прежде и потом"), что китобои поступают 
правильно, 
продавая контрабанду туземцам. "А что тут плохого? Чем тут возмущаться? Когда, 
наконец, люди 
поймут, что такое Человечество?". Но поскольку в дело оказался замешан жандарм, 

картина 
менялась. Гоген тотчас подал жалобу Пикено, побуждая его начать следствие.
       Управитель, следуя "специальным инструкциям, против которых он неустанно 

протестует" (как утверждал он сам), сообщил о жалобе обвиненному жандарму. И 
вскоре 
проездом через Атуону дал знать художнику, что за это время таможенные 
декларации были 
оформлены. "Эти прохвосты умеют замести следы", - добавил Пикено, говоря о 
жандармах *. 
Гоген уведомил управителя, что в таком случае его жалоба теряет смысл и он 
берет 
ее обратно.
       * Так, по крайней мере, утверждал Гоген.
       
       С февральской почтой Гоген получил много писем, которые пришли с 
запозданием из-за 
циклона. Как он и предполагал, "Меркюр де Франс" отверг "Россказни мазилы". Но 
Гоген не 
придал этому значения. Он только что закончил "Прежде и потом", и ему теперь 
больше всего 
хотелось как можно скорее издать эту книгу "ненависти" и "мести" (он не боялся 
употреблять эти 
слова), где он написал "ужасающие вещи", в частности, о своей жене и о датчанах.
 
Он поручил 
Фонтена, которому переслал рукопись, позаботиться об ее издании. "Читая ее, Вы 
между строк 
поймете мою личную злую заинтересованность в том, чтобы книга была издана. Я 
хочу ее издать". 
Одновременно он просил Монфреда любой ценой найти средства, необходимые для ее 
издания. 
"Можно продать все мои картины, написанные во время первой поездки на Таити, - 
валите все 
подряд, по любой цене". Рукопись "Россказней мазилы" он отдал Монфреду, 
рукопись 
"Прежде и 
потом" - Фонтена.
       "Я буду вам очень признателен, - писал он Фонтена, - если Вы, что бы ни 
случилось, 
сохраните на память обо мне, в каком-нибудь укромном уголке, где придется, как 
дикарскую 
безделушку, а не на витрине с диковинками, эту рукопись с ее набросками. Это не 

плата, не "я 
тебе - ты мне". Мы, маркизские туземцы, такого не признаем. Мы только иногда 
дружески 
протягиваем руку. И на нашей руке не бывает перчаток".
       Гогену вручили два письма от Монфреда. Существенным в них было только 
одно: 
Монфред, в согласии с Фейе, решительно отговаривал Гогена возвращаться на Запад.
 
"Натужное" 
европейское существование погубит "и без того уже разрушенное здоровье" Гогена.
       "А главное, - писал далекий друг Гогена, - как бы Ваше возвращение не 
помешало тому 
процессу, который совершается в общественном мнении, тому инкубационному 
периоду, который 
оно переживает по отношению к Вам: в настоящее время на Вас смотрят как на 
удивительного, 
легендарного художника, который из далекой Океании посылает странные, 
неподражаемые 
произведения - итоговые произведения великого человека, так сказать, 
исчезнувшего из мира. 
Ваши враги (а их у Вас много, как у всех, кто мешает посредственности) молчат, 
не смея 
выступить против Вас, и даже не помышляют об этом - Вы ведь так далеко!.. Вы не 

должны