столетия, 
от Мане до Ван Гога, от Писсарро ("Это был один из моих учителей, я этого не 
отрицаю") до 
Сезанна и Тулуз-Лотрека, Гоген восклицал: "Мне кажется, это должно вполне 
утешить нас в 
потере двух провинций *, потому что тут мы покорили всю Европу и, главное, в 
последнее время 
утвердили свободу пластических искусств".
       * Речь несомненно идет об Эльзасе и Лотарингии, которые Франция после 
поражения 1870 года 
вынуждена была отдать Германии.
       
       Теперь Гоген вообще чаще брал в руки перо, чем кисть. В декабре, 
измученный своей 
экземой, он вообще почти перестал подходить к мольберту. Страдая бессонницей, 
он 
по ночам 
писал. Он работал над книгой, сборником разнородных заметок - "Прежде и потом". 

Передав 
"не прямо, а через третьи лица" рукопись "Дух современности и католицизм" 
епископу Мартену, 
он получил от него в ответ толстый том истории церкви и теперь пытался 
опровергнуть этот труд 
по многим пунктам. И одновременно, само собой разумеется, он продолжал бороться 

за права 
туземцев.
       15 октября на Маркизский архипелаг на борту канонерки "Усердная" в 
инспекционных 
целях прибыл губернатор французских поселений в Океании Эдуард Пети. Гоген от 
имени 
туземцев направил ему письмо, содержавшее требования и протесты. Он требовал, 
например, 
предоставить жителям Маркизских островов "право пить, какое предоставлено 
неграм 
и 
китайцам", возражал против злоупотребления протоколами, в несметном количестве 
составляемыми жандармерией.
       Но губернатор Пети, которого сопровождал прокурор Шарлье - одна из жертв 

"Ос" и 
"Улыбки", отнесся к этому ходатайству с полным пренебрежением. Проходя с 
сержантом 
Шарпийе мимо дома Гогена, он заявил: "Вы ведь знаете, что это отъявленный 
негодяй!"
       Губернатор приложил все старания, чтобы избежать общения с населением. 
Он 
ограничился только официальными визитами в жандармерию и епископство. Так, во 
всяком 
случае, считал Гоген, и это совершенно вывело его из себя. После отъезда Пети, 
в 
ноябре он 
отправил ему резкое письмо, в котором ядовито критиковал его равнодушие ("Мы не 

конюхи с 
вашей конюшни"), и подробно перечислял то, что губернатору довелось бы узнать, 
если бы он 
соизволил сбросить с себя свою "спесь". Гоген предупреждал его, что взбудоражит 

общественное 
мнение в метрополии. И в самом деле, художник отправил копию своего письма 
редактору 
"Меркюр де Франс", специализировавшемуся по колониальным вопросам, чтобы тот 
привлек 
внимание общественности к "жестоким фантазиям глупой администрации" *.
       * В ту пору редактор "Меркюр" не придал значения этому сообщению. Но два 

года спустя, после 
смерти Гогена, опубликовал это письмо на страницах журнала в отделе "Разное".
       
       Гнев Гогена не остывал. Он то и дело ввязывался в туземные дела. Стоило 
сообщить ему о 
каком-нибудь нарушении закона, он немедля писал Пикено, взывая к его "чувству 
справедливости". Управитель должен был признать, что его неугомонный 
корреспондент часто 
бывает прав. 4 декабря в Атуону прибыл новый жандарм, сержант Жан-Пьер Клавери, 

который 16 
декабря заменил в должности Шарпийе. Хотя Клавери был не слишком склонен