Среди первых исследователей творчества Ван Гога было немало искренних и 
талантливых 
людей, таких, как Майер-Греффе, Дюре, Колен, Кокио, Тугендхольд, в чьих работах 

много 
ценных наблюдений, интересных анализов и обобщений, по сию пору не утративших 
своей 
актуальности.
     Но было бы верхом наивности предположить, что перед лицом всемирной славы 
Ван Гога 
его враги - представители реакционной буржуазной критики - вдруг прозрели и 
смирились. 
Ничуть не бывало! Они лишь изменили тактику. Лицемерно восторгаясь искусством 
Ван Гога, 
они не хотели видеть в нем великого новатора, страстного гуманиста, человека 
твердых 
демократических убеждений, посвятившего свое творчество "униженным и 
оскорбленным". 
Они умиленно смаковали перипетии трагической судьбы художника, пытаясь 
заслонить 
ореолом мученичества его подлинное лицо, отчаянно спекулируя на сенсационных 
подробностях его жизни и особенно болезни, не без основания усматривая в этом 
верное 
средство для фальсификации его наследия и убеждений. Им нужен "тихий" Ван Гог, 
а 
вовсе не 
бунтарь и пророк, предрекший гром войн и революций XX столетия, предпочитавший 
не 
"...Гизо, а революционеров, Мишле и крестьянских живописцев..."[Здесь и далее 
цитаты из 
писем Ван Гога приводятся по изданию: В. Ван Гог, Письма, т. 1, 2, М.-Л., 1935.
]  
. Не 
поэтому ли в их среде с такой поспешностью возникла легенда о дилетантизме Ван 
Гога, в 
распространении которой особенное старание проявил некий Камиль Моклер[К. 
Моклер. 
Импрессионизм. Его история, его эстетика, его мастера. М., 1909.] . Эта "утка", 

рожденная на 
заре XX века, благополучно просуществовала до 30-х-40-х годов, когда 
последователи 
Моклера предприняли еще одну попытку замазать социальную направленность 
вангоговского 
мировоззрения, заявляя, что искусство Ван Гога лишь по нелепому недоразумению 
получило 
всемирную известность и что виной тому "романтическая" судьба художника, 
вследствие чего 
его наследие подлежит переоценке. Первые исследователи в основном уделяли 
внимание 
французскому периоду вангоговского творчества. Теперь же на щит стали поднимать 

произведения, созданные в Голландии, но отнюдь не для того, чтобы проследить 
формирование 
эстетики вангоговского искусства, рожденной на полях Брабанта, в среде ткачей, 
крестьян, 
шахтеров и землекопов, а с тем, чтобы представить художника в безобидной роли 
самоучки-примитивиста, и, как справедливо заметил А. Эфрос [См. вступление к 1-
му тому 
писем Ван Гога, М.-Л., 1935.] , в этом новом "крестовом" походе на 
демократическое 
искусство красноречиво подали друг другу руки недавние враги: ренегат левой 
критики 
Вольдемар Жорж и апологет плутократической респектабельности Жак Эмиль Бланш. 
Оба 
мэтра единодушно твердили, что Ван Гог - лишь "бедный больной", мономан, а 
потому его 
искусство только побочный эпизод в истории новейшей живописи.
     К сожалению, в 30-е годы советское искусствознание уделило творчеству Ван 
Гога явно 
недостаточное внимание. К тому же в предисловии П. М. Щёкотова [См. предисловие 

к 
письмам Ван Гога, М.-Л., 1935.]  к двухтомнику писем художника, несмотря на 
некоторые 
интересные мысли, наследие Ван Гога было в целом оценено с вульгарно-
социологических 
позиций. Ван Гог был представлен выразителем "классовой обреченности мелкой 
буржуазии".
     Лишь в последние два десятилетия искусство Ван Гога наконец получило более