привычным недоверия) узнал славу, увидел, как рос к нему интерес у поколения 
художников начала XX столетия. Но славы пришлось ждать слишком долго, и заря ее 

совпала с закатом жизни Сезанна.

Жизнь Сезанна была, однако, не только драмой одиночества. Она была также и 
драмой вечных сомнений. Конечно, тому, чьи произведения регулярно освистывают, 
чье творчество не понимают и не ценят даже друзья, нетрудно впасть в сомнения, 
испытать недоверие к своим силам, коль скоро их кажется недостаточно для 
убеждения современников. Но эти терзания - ничто перед другой, на этот раз 
внутренней неуверенностью - сомнением в избранном пути. Ведь вопрос о признании 

твоего дела другими - это вопрос внешний. Подвижник, всецело уверовавший в то, 
что именно ему, и только ему, открыта истина, может им пренебречь. Но если 
перед 
этим подвижником каждый день возникает вопрос: прав ли он, верен ли его путь, 
приведет ли он к истине, тогда - горе такому подвижнику.

Минуты сомнений часты в жизни великих художников. Быть может, только один 
Рафаэль был столь счастлив, что почти не знал их. Это плодотворные сомнения, 
свидетельство непрерывного стремления творца ко все большему, а значит, и все с 

большим трудом достижимому совершенству. Но в XIX веке сомнения стали настоящим 

бичом каждого художника-новатора, и их, конечно, в огромной степени усиливали 
недоверие и враждебность современников У Сезанна же сомнения в правильности 
избранного пути, в достижимости поставленной цели приобретают ни с чем не 
сравнимую остроту. Даже в последние годы своей жизни, на заре своей всемирной 
славы он твердит: "Я не удовлетворен достигнутыми результатами..." "Достигну ли 

я цели, столь сильно желаемой и так долго преследуемой? Я хочу этого, но цель 
не 
достигнута, и смутное состояние болезненности будет владеть мною, пока не 
придет 
конец или пока я не сделаю вещь, более совершенную, чем прежде, и тем самым не 
подтвержу правоты моих теорий..." Впрочем, за этим следуют мужественные слова: 
"Итак, я продолжаю изучение"[228 - Из писем Воллару 2 апреля 1904 года и Э. 
Бернару 21 сентября 1906 года. "Мастера искусства об искусстве", стр. 236 и 
231.].

Академическая и салонная художественная критика и тогда и в последующие 
десятилетия беззастенчиво спекулировала этой не раз высказывавшейся Сезанном 
неуверенностью и неудовлетворенностью: чего уж ждать от того, кто сам не знает, 

чего хочет, сам не ведает, получится ли у него что-нибудь существенное! Но это 
была и есть чистейшая демагогия. И не только потому, что здесь имели место не 
муки бессилия[229 - Напомним, как Сезанн в редкие минуты полной откровенности 
говорил, что считает себя "самым сильным из всех, кто меня окружает". Так 
говорил он Иоахиму Гаске в 1896 году, так писал он своей матери еще в 1874 
году.], а муки творчества, ведомые лишь подлинным художникам, которым в отличие 

от самодовольных академистов как раз и свойственна величайшая требовательность 
к 
себе. Но главным образом потому, что цели, поставленные Сезанном перед собою, 
были необычайно значительны и необычайно новы.

Дело в том, что постимпрессионизм - это не просто одна из "школ" искусства XIX 
века, не одно из сменявших друг друга направлений, но исторический рубеж, 
водораздел двух огромных циклов истории мировой художественной культуры: 
искусства Нового времени, чьи способы видения и воплощения мира восходят к 
эпохе 
Возрождения, и искусства Новейшего времени, начавшего свое широкое развитие уже 

в XX веке. Постимпрессионисты - последние представители прежнего искусства и 
первые представители того, которому принадлежало будущее. Они переступали рубеж.
 
Переступая его, они, естественно, подвергали сомнению традиции предшествовавшей 

эпохи - повторяю - не только традиции своих непосредственных предшественников - 

импрессионистов, но в еще большей мере всего искусства Нового времени.

Академическая и салонная критика и здесь постаралась опорочить их, объявляя 
варварами, разрушителями и возводя на них политические обвинения Недаром же 
французские реакционеры клеймили Сезанна самыми страшными, с их точки зрения, 
словами: в 70-80-х годах называя "коммунаром искусства", а в 90-х - 
"анархистом" 
(в 1894 году анархист Казарио убил президента Франции Сади Карно). Недаром в 
1903 году Анри Рошфор, в далеком прошлом участник Коммуны, а теперь ренегат, 
оголтелый реакционер, антисемит, один из главарей "антидрейфусаров", называл