В такие минуты самые явные доказательства интереса к его творениям не могут 
развеять его меланхолию. Покупка Берлинской национальной галереей двух его 
произведений лишь вызывает у Сезанна горькое замечание: "Даже это не поможет 
мне 
попасть в Салон". Слишком запоздал этот необычный успех. Не такого успеха желал 

для себя Сезанн, чтобы вволю насладиться им, чтобы поверить в него. Если б его 
полотно приняли в Салон, если б жюри присудило ему какую-либо медаль или 
правительство наградило ленточкой Почетного легиона, художник был бы куда более 

уверен в себе и в ценности своих картин. Он перестал бы в родном городе служить 

объектом насмешек и скандалов. "Вы любите Сезанна?" - спросил кто-то во 
всеуслышание. "Я его ненавижу, у меня есть ответственность перед потомками". 
Анри-Модест Понтье, директор Школы живописи, в 1892 году сменивший на этом 
посту 
Оноре Жибера, открыто поклялся, что при его жизни ни одно полотно Сезанна не 
осквернит музея в Эксе, не появится рядом со скульптурой - гордостью музея, - 
снискавшей себе заслуженную славу: "Иксион, царь лапитов, подвергаемый пытке за 

его любовь к Юноне", произведение, особо отмеченное Салоном в 1877 году[198 - 
Анри-Модест Понтье сдержал слово. Он умер в 1926 году.].

Возможно ли, волнуется Сезанн, чтобы между ним и официальными организациями - 
Академией, преподавателями Школы изящных искусств, всей этой иерархией 
захваленных, признанных художников, пишущих портреты высокопоставленных лиц, - 
сделали выбор в его пользу, возможно ли, чтобы его, бедного, осмеянного старика,
 
предпочли потомки? Не предался ли он обманчивым грезам? Не наступит ли час 
внезапного пробуждения? Не пытаются ли эти люди чудовищно обмануть его?

Но стоит Сезанну взять в руки кисть, как он забывает о своих тревогах. 
"Работать!" Вот его любимое слово. Он будет работать до конца, без передышки. 
Несмотря ни на что, он "выразит" себя. "Я поклялся: лучше умру за работой, чем 
впаду в отвратительное слабоумие, угрожающее старикам, чьи мерзкие страстишки 
притупляют их рассудок... Господь мне это зачтет", - говорит Сезанн.

Иоахим Гаске в это время находится в Париже, Сезанн довольно часто водит его в 
Лувр и поверяет молодому поэту свое восхищение и свою неприязнь. Рубенс, Пуссен,
 
венецианцы, Делакруа, Курбе - вот кого любит Сезанн/ Энгр ему никогда не 
нравился.

"Взгляните на его картину "Источник". Написано чисто, нежно, пленительно, но в 
ней нет жизни, она мертва и потому не трогает. Это изображение..." Чимабуэ, фра 

Анжелико оставляют Сезанна холодным. "Их образы бесплотны. Я люблю мускулы, 
сочные тона, биение крови... Взгляните-ка на Нику Самофракийскую. Это мысль, 
это 
целый народ, героический момент в жизни народа; складки хитона, как живые, 
крылья трепещут, грудь напряжена, и мне незачем видеть голову, чтобы 
представить 
себе взгляд, потому что кровь циркулирует, она играет в ногах, в бедрах, во 
всем 
теле; вот она потоком хлынула в мозг, дошла до сердца. Эта кровь в движении и 
наполняет движением женщину, статую, всю Грецию. Посмотрите, голова оторвалась, 

но вы чувствуете, как мрамор засочился кровью... А вон там, наверху, вы можете 
топором палача отрубить головы всем этим маленьким мученикам. А потом? Немножко 

алой краски, но разве это капли крови? Эти мученики вознеслись к богу 
обескровленные. Что поделаешь? Душу не пишут, пишут тело, и когда тело написано 

хорошо, черт подери, то душа, если она есть, будет светиться и проявляться во 
всем".


* * *

Воллару хотелось, чтобы Сезанн написал его портрет, и художник, которому редко 
попадалась модель, готовая подчиниться всем его требованиям, с радостью 
согласился.

Придя на улицу Эжезип-Моро на свой первый сеанс, торговец картинами немало 
удивился, увидев посреди мастерской что-то вроде подмостков, сооруженных 
художником по собственному его плану. Стул водружен на ящик, который стоит на 
"четырех шатких подпорках". Воллар явно заколебался. Сезанн успокоил его. "Вам 
не грозит ни малейшей опасности, господин Воллар. Вы не упадете, если будете 
сохранять равновесие. А когда позируешь, шевелиться нельзя".