| |
Для начала,
Чтоб ты знала,
Десять тысяч мы дадим.
Только это слишком мало.
Десять тысяч мы дадим
И мильон в придачу к ним.
Поразительный дуэт!
После смерти сестры - в тот же вечер или на следующий день - Бомарше
записал по памяти куплеты Жюли и свои собственные, их еще пять или шесть, и
все - прелестны. Прежде чем лечь в постель, он также написал: "Поистине -
это лебединая песня и лучшее доказательство стойкости и прекрасного
спокойствия души. Сего мая 9 числа 1798" И в самом деле.
Несчастье нанесло ему снова удар, но отнюдь не замутило прекрасного
спокойствия души. Во всяком случае, внешне. Сохраняя полную ясность ума, он
охотно говорил, что в его жизни чреда радостей была куда внушительней чреды
горестей. Не часто встречаются люди, которым хватает честности, чтобы это
признать. Когда его приятельница г-жа де Сталь, которую он знал еще девочкой
в доме ее отца Жака Неккера, пожаловалась ему на несправедливости по
отношению к себе, "добрый старец" ответил: "...в нескончаемом потоке невзгод
я обнаружил секрет, как на протяжении трех четвертей жизни быть одним из
самых счастливых людей своего века и своей отчизны; имеющая уши да слышит".
Несколькими годами раньше, подводя в обращении к Парижской коммуне свои
жизненные итоги, Бомарше уже признавал если не то, что он счастлив, то, во
всяком случае, что он ощущает в себе призвание быть счастливым. Этот текст,
который я считаю одним из лучших, мне кажется весьма уместным привести
именно сейчас:
"Человек веселый и даже добродушный, я не знал счета врагам, хотя
никогда не вставал никому поперек пути, никого не отталкивал. По здравом
размышлении я нашел причину такого недружелюбия; это и в. самом деле было
неизбежно.
С дней моей безумной юности я играл на всевозможных инструментах; но ни
к какому цеху музыкантов не принадлежал, и люди искусства меня ненавидели.
Я изобрел несколько отличных механизмов; но не входил ни в какой цех
механиков, и профессионалы злословили на мой счет.
Я писал стихи, песни; но кто бы счел меня поэтом? Я ведь был сыном
часовщика.
Не увлекаясь игрой в лото, я писал театральные пьесы; но про меня
говорили: "Куда он суется? Это же не писатель - он ведь крупный делец и
неутомимый предприниматель".
Не найдя никого, кто пожелал бы меня защищать, я опубликовал
пространные мемуары, чтобы выиграть затеянный против меня процесс, который
можно назвать чудовищным, но люди говорили: "Вы же видите, это ничуть не
похоже на записки, составляемые нашими адвокатами. С ним не умрешь от скуки;
и разве можно терпеть, чтобы этот человек доказал свою правоту без нашей
помощи?" Inde irae.
Я обсуждал с министрами важнейшие пункты реформ, необходимых для наших
финансов; но про меня говорили: "Куда он суется? Он ведь не финансист".
В борьбе со всеми властями я поднял уровень французского типографского
искусства, великолепно издав Вольтера... но я не был печатником, и обо мне
говорили черт знает что. Я запустил в ход одновременно прессы трех или
четырех бумажных мануфактур, не будучи фабрикантом, - фабриканты и торговцы
ополчились на меня.
Я вел крупную торговлю во всех концах света, но не объявил себя
негоциантом. До сорока моих судов бывало одновременно в плавании - но я не
значился арматором, и мне чинили препятствия в наших портах.
Моему военному кораблю, вооруженному 52 пушками, выпала честь сражаться
вместе с кораблями его величества при взятии Гренады. Флотская гордыня не
помешала тому, что капитан судна получил крест, другие офицеры - военные
награды, но я, в ком видели втирушу, только потерял свою флотилию, которую
конвоировал этот корабль.
Из всех французов, кто бы они ни были, я больше всего сделал для
свободы Америки, породившей и нашу свободу, я один осмелился составить план
действий к приступить к его осуществлению, вопреки противодействию Англии,
Испании и даже самой Франции; но я не был в числе лиц, коим были поручены
переговоры, я был чужой в министерских канцеляриях; inde irae.
Прискучив жилищами, выстроившимися в однообразный ряд, садами,
лишенными поэзии, я выстроил дом, о котором все говорят, но я - не человек
искусства; inde irae.
Так кем же я был? Никем, кроме как самим собой, тем, кем я и остался,
человеком, который свободен в оковах, не унывает среди самых грозных
опасностей, умеет устоять при любых грозах, одной рукой - вершит дела,
другой - ведет войны, который ленив, как осел, и всегда трудится, отбивается
от бесчисленных наветов, но счастлив в душе, который никогда не принадлежал
ни к одному клану, ни к литературному, ни к политическому, ни к
мистическому, который ни к кому не подольщался и потому всеми отвергаем".
В шестьдесят шесть лет Бомарше уже никем не "отвергаем". Франция,
неравнодушная к старцам, не упускает случая воздать ему честь. Накануне
смерти Бомарше стал нравственным авторитетом. К нему прислушивались, к нему
обращались за советом, как ныне к г-ну Пинэ, но, в отличие от патриарха из
|
|
