| |
выполнить свою миссию! Бомарше, уже начинавший разбираться в том, каков
дипломатический корпус его отечества, как правило, состоявший из ничтожеств,
иногда подогреваемых честолюбием, прервал разговор. Стоило ли настаивать? И
будучи человеком упрямым и простодушным, он решил ждать. Чего? Чуда, ясное
дело. Может, министр все-таки подумает о высших интересах Франции? Или
найдет способ согласовать их со своими собственными? Пустые грезы. Лебрен
наслал на Бомарше из Парижа Константини и убийц - Константини, чтобы
попытаться еще раз купить его, убийц, чтобы покончить с ним, если он
останется неколебим. О, если бы французский политический аппарат тратил на
дела государственные десятую долю способностей, вкладываемых им в заботы о
своих частных интересах, - наша История, очевидно, была бы совершенно иной!
Но теперь я сам предаюсь пустым грезам.
Шесть недель Бомарше терпеливо ждал в двух шагах от ружей, в которых
так нуждались генералы революции, чтобы вести войну, но на которых
политиканы и дельцы строили свои воздушные замки обогащения. Его пытались
убить. Из Парижа Манюэль, "вдохновляемый" сочувствием, не переставал
предупреждать его о кознях Лебрена. Что касается голландского правительства,
то оно не намеревалось долее терпеть на своей территории человека, который
был явно не в чести у официального представителя Франции. Поняв в конце
концов, что битва в Голландии им проиграна, но нисколько этим не
обескураженный, Бомарше решил попросту вернуться в Париж, где в то время как
раз шел суд над его самым знаменитым сообщником, а именно - над Луи Капетом.
Но чтобы оказаться во Франции, нужно было снова попасть в Англию, то есть
снова сесть на корабль. Плавание было чудовищным. Корабль чуть не пошел ко
дну. Заметьте, между прочим, что Бомарше, не боявшийся в жизни ничего, кроме
моря, был вынужден, точнее, вынуждал себя двадцать раз пересекать Ла-Манш
или Северное море и двадцать раз заболевал, тяжко заболевал. Вот уж поистине
закаленный характер.
В Лондоне Бомарше нашел очередное письмо Манюэля, а также письма
братьев Гюден, более подробные и еще более тревожные. Ознакомившись с этой
корреспонденцией, он узнал, что его имущество снова опечатано и что он как
раз вовремя ускользнул из Голландии - подручные Лебрена уже получили приказ
схватить его и доставить в Париж живым или мертвым. Если верить
корреспондентам, Бомарше в лучшем случае была уготована гильотина. Мы
слишком хорошо знаем его, чтобы не угадать, как Бомарше на это отреагировал:
он решил немедленно вернуться на родину. К счастью, у английского друга, с
которым он поделился этим намерением, хватило ума запрятать его, как
злостного неплательщика, в тюрьму Бан дю Руа, вполне, впрочем,
комфортабельную. В сем заведении лондонские власти по требованию кредиторов
держали под замком несостоятельных должников. Англичанин, категорически
потребовав, чтобы ему немедленно был выплачен долг, бесспорно, оказал
Бомарше неоценимую услугу. В декабре, 1792 или в январе 1793 года нашему
герою навряд ли удалось бы сохранить голову. По правде говоря, мне
неизвестно, чем был движим этот англичанин - великодушием или скупостью -
жертва долго не могла простить ему этого поступка, - но, коль вопрос неясен,
предпочту, не колеблясь, ту версию, которая красивее. Оказавшись в тюрьме,
Бомарше немедленно потребовал перо и бумагу. И принялся за работу.
Естественно, он писал мемуар, точнее - шесть мемуаров: "Шесть этапов, девяти
самых тягостных месяцев моей жизни", где уличал своих недругов, начиная с
самого болтливого из них - депутата Лекуантра. Этому тексту, написанному
второпях человеком, мучимым тревогой за судьбу близких, которые находятся во
власти его врагов, недостает остроты, а подчас и сдержанности. Но в нем есть
блестящие страницы и два или три пассажа самого высокого полета. Что
касается документально-доказательной стороны мемуара, то нет нужды говорить
о ее безупречности. Бомарше в этой истории с ружьями и в самом деле был прав
по всем статьям, так что ему ничего не стоило посрамить всех Лебренов,
Лекуантров и их присных. Но в 1793 году мало быть правым. И снова, как во
времена парламента Мопу, Бомарше, которому нечего терять, кроме жизни,
наносит удар сокрушительной силы. И если "Мемуары против Гезмана" были
обвинительным актом абсолютной монархии, "Шесть этапов" - обвинительный акт
против злоупотреблений новой администрации. Кто, кроме Бомарше, осмелился бы
в 1793 году опубликовать в Париже текст такой взрывчатой силы?
Вот несколько выдержек, где он выступает во всем своем блеске:
"Бьюсь об заклад, что сам дьявол не сдвинет с места никакого дела в
наше ужасающее время всеобщего беспорядка, коий именуется свободой".
О тех, кто управляет Францией:
"В этом деле национального значения только министры-роялисты выполнили
свой долг, тогда как все препятствия исходили от народных министров...
Утеснения, чинимые мне первыми, были детскими шалостями по сравнению с
ужасами, которые творили последние".
Об одном, и не последнем из них:
"...маленький человек, черноволосый, с горбатым носом, с ужасным
лицом... То был великий, справедливый, короче, _милосердный_ Марат".
О Лебрене-Тондю и его окружении:
"Вот какие люди заправляют нашими делами, превратив правительство в
место, где сводятся личные счеты, клоаку интриг, цепь глупостей, питомник
корысти".
Своим друзьям, которые в ужасе умоляют его о сдержанности, он
величественно отвечает:
"Что за чудовищная свобода, - отвратительней любого рабства, ждала бы
|
|
