Национальное собрание не приняло этого проекта, и исполинская башня .на
Марсовом поле была воздвигнута лишь сто  лет  спустя,  при  совершенно  иных
обстоятельствах и совершенно иная по форме.

     Именно в это время, осенью 1790 года, Бомарше приступил или вернулся  к
созданию "Преступной матери". Мы еще скажем об этой пьесе. Но было бы чистым
безумием думать, что его труды сводились к  писанию  драмы,  сотен  писем  и
вычерчиванию на бумаге своей "Эйфелевой башни".  На  досуге  он  по-прежнему
занимался делам", как прекрасными, так и не столь  почтенными,  извлекая  из
них, разумеется, доходы, позволяющие ему жить на широкую  ногу  и  содержать
немало людей. В 1790 году этот добрый самаритянин уже не довольствуется тем,
что отвечает всем, кто взывает к его сердцу и, следовательно, кошельку -  за
один месяц четыреста двадцать просьб от частных лиц ссудить их деньгами! - у
него теперь возникает потребность субсидировать  целые  общины  -  Парижский
монастырь Божьей матери Заступницы, Лионское благотворительное общество,  не
говоря уж об оплачиваемых им койках  в  больницах  для  бедных,  о  деньгах,
которые он раздает парижским солдатам, - 12 000 франков  за  один  день!  Я,
впрочем,  не  могу  поверить,  что  его  щедрость,  его  доброта   неизменно
наталкивались на неблагодарность. Напротив, я полагаю, что с годами  Бомарше
приобрел, не ставя себе этого, разумеется, целью, множество друзей. Если ему
удается почти всегда  взять  верх  над  своими  бесчисленными  врагами,  то,
возможно, именно потому, что в трудные минуты он получает неоценимую  помощь
от тех, кто был ему обязан и у кого хватало ума не злобствовать за это. Что.
касается  недоброжелательства,  с  которым   он   так   часто   сталкивался,
несправедливо было бы приписывать это исключительно злонравию его  недругов.
Бомарше отнюдь не добродетельный персонаж мелодрамы, в которой  Лаблашу  или
Бергасу отводится роль злодея. Надо признать, что на протяжении  всей  своей
жизни,  и  особенно  к  ее  концу,   Бомарше   пожинал   плоды   собственной
заносчивости. Присовокупите к этому милому пороку неумеренную  склонность  к
вызывающим  поступкам.  Он  не  пожелал,  например,  как  я  уже   упоминал,
отказаться от имени де Бомарше. Ничего удивительного, мы ведь  знаем,  сколь
неудержимо жаждал он приобрести собственное лицо и каких усилий  ему  стоило
явиться на свет. Но когда он счел  нужным  возвестить  городу  и  миру,  что
женится в третий раз, ему показалось  необходимым  дать  объяснение,  почему
именно он не подчиняется декрету Учредительного собрания:
     "Я доказал в воскресенье, что поместье, именуемое Бомарше, мне  уже  не
принадлежит и что. декрет, требующий отказа от прозваний  по  землевладению,
не распространяется на имена, кои берет человек, вступая на боевое  поприще,
- а именно под прозванием де  Бомарше  я  всегда  побеждал  своих  трусливых
недругов".
     Эпохи исторических переломов менее всего чувствительны  к  юмору.  Хотя
революционеры знают силу броских фраз, они отнюдь не поклонники  острословия
и  каламбуров.  По  правде  говоря,  Бомарше  был  единственным   человеком,
оценившим собственное остроумие. Остальным оно не пришлось по вкусу.
     Точно так же как не по вкусу им было и то, что он одной ногой оставался
в королевском дворце. Я уже употребил слово "реформатор". Бомарше знал,  что
политическая борьба никогда не прекращается, и сам ее вел.  Разве  не  он  -
почти  в  одиночку  поверг  в  прах  парламент  Мопу?  Разве  не  он  втянул
впоследствии Людовика XVI  в  борьбу  за  независимость  Соединенных  Штатов
Америки? Разве не была отмена  дворянских  привилегий  в  значительной  мере
победой Фигаро? И разве не принесли плодов настойчивые усилия Бомарше как  в
области  торгового  законодательства,  так  и   в   области   восстановления
гражданских прав протестантов? Что касается идеи, как мыслитель он был более
чем близок Революции. Но государственный человеку никогда  не  засыпавший  в
нем, был сторонником порядка  и  почитателем  закона.  И  в  то  необычайное
десятилетие - от 14 июля 1789 года и до  дня  своей  смерти  -  он,  как  мы
увидим, разрывался между желанием увидеть торжество  Революции  и  столь  же
неодолимой жаждой удержать Францию - как бы это поточнее  выразиться?  -  от
карнавального хаоса. Естественно, многие из писавших о нем  расценивали  эти
колебания как доказательства его двоедушия. Его бесчестности! Однако превыше
любых политических систем - стоял ли во главе  государства  король,  Комитет
общественного спасения или Директория - Бомарше ставил Францию. Доведись ему
дожить до империи, он, нет сомнения, служил бы  Наполеону,  на  свой  манер,
иными словами, готовый снова оказаться в тюрьме. Ибо - необходимо еще и  еще
раз напомнить об этом - так  называемая  деловая  хватка  неизменно  ставила
Бомарше под угрозу потерять жизнь или самое  дорогое,  что  у  него  было  -
свободу. Пусть это даже вызовет негодование читателя,  я  не  отступлюсь  от
своего: из всех деятелей литературы, о которых мы сохранили память,  Бомарше
достоин наибольшего уважения. И я тем упорнее настаиваю на этом, что  завтра
прославленные историки, располагающие теми же документальными ресурсами, что
и я, не говоря уже о ресурсах своего таланта, почтут за  благо  вернуться  к
давним клеветническим наветам. Эпиграфом к  их  трудам  могли  бы  послужить
слова Бомарше: "Прежде всего оклевещем его, а уж затем  вменим  ему  в  вину
дурную славу, которую сами создали".
     Итак, он продолжал общаться с  королем,  поскольку,  будучи  наполовину
республиканцем,  на  вторую   половину   оставался   роялистом.   Наполовину
пессимист, он никогда не терял в душе надежды. И  только  его  веселье  было
неделимым и неизменным: "Сейчас [в 1789] у нас крепости  вместо  дворцов,  а
оркестром служат пушки. Улицы  заменяют  нам  альковы:  там,  где  слышались
томные вздохи, громко славословят свободу:  "жить  свободными  или  умереть"