тоятельнее требовались ответы, и как 
точки, падая все на одно место, сплотились эти вопросы, без ответов, в одно 
черное пятно.
     Случилось то, что случается с каждым заболевающим смертельною внутреннею 
болезнью. Сначала появляются ничтожные признаки недомогания, на которые больной 
не обращает внимания, потом признаки эти повторяются чаще и чаще и сливаются в 
одно нераздельное по времени страдание. Страдание растет, и больной не успеет 
оглянуться, как уже сознает, что то, что он принимал за недомогание, есть то, 
что для него значительнее всего в мире, что это — смерть.
     То же случилось и со мной. Я понял, что это — не случайное недомогание, а 
что-то очень важное, и что если повторяются все те же вопросы, то надо ответить 
на них. Но только как я попытался ответить на них и разрешить, я тотчас же 
убедился, во-первых, в том, что это не детские и глупые вопросы, а самые важные 
и глубокие вопросы в жизни, и, во-вторых, в том, что я не могу и не могу, 
сколько бы я ни думал, разрешить их. Прежде чем заняться самарским имением, 
воспитанием сына, писанием книги, надо знать, зачем я это буду делать. Пока я 
не знаю — зачем, я не могу ничего делать, я не могу жить. Среди моих мыслей о 
хозяйстве, которые очень занимало меня в то время, мне вдруг приходил и голову 
вопрос: «Ну, хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии. 300 голов 
лошадей, а потом?..». И я совершенно опешивал и не знал, что думать дальше. Или,
 начиная думать о том, как я воспитываю детей, я говорил себе: «Зачем?». Или, 
рассуждая о том, как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил 
себе: «А мне что за дело?». Или, думая о той славе, которую приобретут мне мои 
сочинения, я говорил себе: «Ну, хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, 
Шекспира. Мольера, всех писателей в мире,— ну. и что ж?...». И я ничего и 
ничего не мог ответить. Вопросы не ждут, надо сейчас ответить; если не ответишь,
 нельзя жить. А ответа нет.
     Я почувствовал, что то, на чем я стоял, подломилось, что мне стоять не на 
чем, что того, чем я жил, уже нет, что мне нечем жить.
     Жизнь моя остановилась. Я мог дышать, есть, пить, спать и не мог ни дышать,
 ни есть, ни пить, ни спать; но жизни не было, потому что не было таких желаний,
 удовлетворение которых я находил бы разумным. Если я желал чего, я впредь знал,
 что, удовлетворю или не удовлетворю мое желание, из этого ничего не выйдет. 
Если бы пришла волшебница и предложила мне исполнить мое желание, я бы не знал, 
что сказать. Если есть у меня нежелания, но привычки желаний прежних, в пьяные 
минуты, то я в трезвые минуты знаю, что это — обман, что нечего желать. Даже 
узнать истину я не мог желать, потому что я догадывался, в чем она состояла. 
Истина была та, что жизнь есть бессмыслица. Я как будто жил, жил, шел, шел и 
пришел к пропасти, я ясно увидел, что впереди ничего нет, кроме погибели. И 
остановиться нельзя, и назад нельзя, и закрыть глаза нельзя, чтобы не видеть, 
что ничего нет впереди, кроме страданий и настоящей смерти — полного 
уничтожения.
     Со мной сделалось то, что я, здоровый, счастливый человек, почувствовал, 
что я не могу более жить,— какая-то непреодолимая сила влекла меня к тому, 
чтобы как-нибудь избавиться от жизни. Нельзя сказать, чтоб я хотел убить себя.
     Сила, которая влекла меня прочь от жизни, была сильнее, полнее хотенья, 
это была сила, подобная прежнему стремлению к жизни, только в обратном 
отношении. Я всеми силами стремился прочь от жизни. Мысль о самоубийстве пришла 
мне так же естественно, как прежде приходили мысли об улучшении жизни. Мысль 
эта была так соблазнительна, что я должен был употреблять против себя хитрости, 
чтобы не привести ее слишком поспешно в исполнение. Я не хотел торопиться 
только потому, что хотелось употребить все усилия, чтобы распутаться: если не 
распутаюсь, то всегда успею. И вот тогда, я счастливый человек, прятал от себя 
шнурок, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами в своей комнате, где я 
каждый вечер бывал один, раздеваясь, и перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы 
не соблазниться слишком легким способом избавления себя от жизни. Я сам не знал,
 чего я хочу: я боялся жизни, стремился прочь от нее и между тем чего-то еще 
надеялся от нее...
     И я спасся от самоубийства. Когда и как совершился во мне этот переворот, 
я не мог бы сказать. Как незаметно, постепенно уничтожалась во мне сила жизни и 
я пришел к невозможности жить, к остановке жизни, к потребности самоубийства, 
так же постепенно, незаметно возвратилась ко мне эта сила жизни. И странно, что 
та сила жизни, которая возвратилась ко мне, была не новая, а самая старая, — та 
самая, которая влекла меня на первых