чувствительности; но предательство и дезертирство множества его соратников, в 
чью преданность он, как говорят, верил, опустошило его сердце, лишив 
дальнейшего покоя. Он был патриотом, привязанным к своей родной земле; 
предводителем, верным своим подданным, нетерпимым к их обидам; солдатом, 
дерзким в битве, твердым в превратностях судьбы, терпеливо сносящим лишения, 
голод, любое физическое страдание, готовым погибнуть за дело, которое защищал. 
Гордый сердцем, обладая неискоренимой любовью к вольной жизни, он предпочитал 
наслаждаться ею среди зверей, в лесных тайниках, среди унылых и бесплодных 
болот и топей, лишь бы не смирить дух в неволе, живя зависимым и презренным в 
покое и роскоши поселений. Обладая героическими чертами характера и 
способностью к дерзким свершениям, способным прославить цивилизованного воина, 
стяжав дань поэта и историка, он жил беглецом и скитальцем на собственной земле 
и покинул мир подобно одинокому кораблю, тонущему посреди мрака и бурь — без 
сожалеющего взгляда, который бы оплакал его падение, или дружеской руки, 
способной запечатлеть его борьбу.




АПОЛОГИЯ КОРОЛЯ ФИЛИПА, произнесенная в Одеоне (Федерал-стрит, Бостон) 
преподобным Уильямом Эйпсом
242
, индейцем, 8 января 1836 года


Кто по прошествии стольких лет возвысит голос здесь, в этом знаменитом храме, 
утверждая, что индейцы не люди? А если они люди, то, как и другие, имеют право 
на свое наследие.

Я не собираюсь восхвалять знаменитого воина, одаренность которого сияет, 
подобно славе могущественного Филиппа Греческого
243
, Александра Македонского или Вашингтона, чьи добродетели и патриотизм 
запечатлены в сердцах моих слушателей. Я также не считаю войну лучшим способом 
обуздать тирана в образе
человека
даже во имя утверждения цивилизации. Нет! Я далек от подобных мыслей. Но я 
хотел бы привлечь ваше внимание к созданиям, сотворенным Господом, к тем, в чьи 
души он заронил чувство сострадания, которое вечно пребудет в памяти 
человечества, и чьи природные достоинства так высоки, что самые блестящие 
таланты, рожденные цивилизацией, не в состоянии затмить яркой одаренности людей 
мира нецивилизованного. Значит ли это, что мы не станем говорить о сильных и 
смелых мужах нашей Земли, благородных творениях Господа? Кто устоит, чтобы не 
поведать о них! А между тем самые чистые и гуманные побуждения их остаются 
нераскрытыми. Благороднейшие качества, коими отмечены поступки этих людей, не 
тронутых цивилизацией, кроются во мраке ночи.


Я взываю к приверженцам свободы, а не к тем потомкам, кои и теперь остаются 
символом жестокости людей, явившихся, дабы «улучшить» наш народ, «исправить 
наши ошибки». Некогда возлюбленные чада, коих качали на коленях и коих, увидев 
теперь, вы спросите в горести, с разбитым сердцем: «Неужто это те самые 
возлюбленные чада? » И кто-нибудь ответит, как в свое время отвечали и их 
предки: «То был взрыв гнева, великого гнева! » Не покажется ли вам, что это 
скорее существа из камня, чем живые люди? Однако эти самые люди пришли к 
индейцам за помощью и поддержкой и позже сами признавали, что индейцы приняли 
их как нельзя лучше, и отношение к ним сделало бы честь любой нации: им дали 
мяса и всякой снеди в изобилии и продали много хогсхедов
244
кукурузы (не говоря уже о бобах), чтобы они могли сделать запасы на зиму. Было 
это в 1622 году. Не прояви тогда индейцы такой человечности, колонисты в Новой 
Англии полностью бы погибли. Известно, что, когда они болели, индейцы 
заботились о них, как о своих собственных детях. И за все это индейцев объявили 
варварами! И сделали это те самые люди, ради которых совершались добрые дела.

Мы говорим о доброте индейцев, которую проявили они к страждущим колонистам, и 
о тех белых, кто хорошо знал, какую помощь получили от индейцев их братья и 
сестры. А как колонисты относились к индейцам еще до того, как обратились к ним 
за помощью? Слушайте! Все обстояло следующим образом, и мы полагаем, что белые 
не откажутся от своих собственных слов.
Декабрь 1620 года (по старому стилю). Пилигримы высадились в Плимуте и, 
бесцеремонно захватив земли, построили себе дома, а потом составили договор и 
вынудили индейцев принять его. Подобные действия, произойди они в наше время, 
расценивались бы как иностранное вторжение; всех призвали бы исполнить 
патриотический долг, защищая свою страну, и если бы захватчики до единого были 
уничтожены, то с каждой колокольни стали бы возвещать, что победа и проявленный 
патриотизм соответствуют требованиям дня. Однако индейцы смирились с вторжением 
(хотя многие из них были против таких действий), не пролили крови и не 
совершили насилия. Тем не менее за свою покорность и доброту по отношению к 
белым они получили прозвище дикарей, коих Господь и создал лишь для того, чтобы