Марджери, однако, весьма осторожно и старалась, по мере возможности, оставаться 
под защитой растительности.
Она уже дошла до ее края и собралась было повернуть обратно, как вдруг 
совершенно неожиданное и неприятное зрелище заставило ее замереть на месте: 
футах в двадцати от нее на камне сидел индеец. Это не мог быть Быстрокрылый 
Голубь — тот направился в противоположную сторону, — да и со спины, обращенной 
к Марджери, этот дикарь казался гораздо выше и шире чиппева. За поясом у него 
виднелись томагавк и нож, рядом стояло прислоненное к камню ружье. Тем не менее 
Марджери показалось, что, в отличие от воинов, виденных ею в Круглой прерии, он 
не в боевой раскраске. Но не только это удивило Марджери — и поза, и поведение 
незнакомца произвели на нее странное впечатление. За те несколько минут, что 
она наблюдала за индейцем, не дыша от страха, но в то же время не в силах 
оторвать от него взора и уйти, он ни разу не пошевелил хотя бы ногой или рукой. 
Неподвижный, как камень, на котором он сидел, он олицетворял собой одиночество 
и раздумье.

Весь его вид красноречиво свидетельствовал о том, что он, подобно нашим 
беглецам, избегает своих соплеменников. Хотя он не пытался спрятаться в кустах, 
выбранная им ложбинка укрывала его от любопытных глаз сзади и по бокам на чуть 
большее расстояние, чем отделяло его от Марджери, а спереди защитой ему служили 
кусты, росшие вдоль ручья. Вряд ли Марий
note 159
, размышляющий на развалинах Карфагена о превратностях судьбы, являл собой 
более внушительное зрелище, чем неподвижная фигура незнакомца. Наконец индеец 
слегка повернул голову, и Марджери, к ее великому удивлению, узнала в гордом, 
резко очерченном профиле краснокожего привычные черты лица Питера.

В тот же миг страха Марджери как не бывало; она приблизилась к своему другу и 
положила руку ему на плечо. Неожиданный жест не застиг Питера врасплох: он 
медленно повернул голову и при виде очаровательной новобрачной расплылся в 
радостной улыбке. Он не вскочил с места, не вскрикнул, ничем не выразил своего 
удивления. Напротив, судя по его виду, можно было подумать, что он не только 
очень доволен встречей со своей молодой приятельницей, но и считает ее вполне 
естественной.
— Это вы! Какое счастье, Питер! — на одном дыхании выпалила Марджери. — 
Наконец-то Бурдон успокоится, а то он все боится, что вы ушли к нашим врагам — 
Медвежьему Окороку и его людям.
— Да. Ушел к ним. Так лучше. Пусть думают, Питер на их стороне. Но ты, Юный 
Цветик, все время у меня в голове.
— Я верю вам, Питер. Потому что всем своим нутром чувствую — вы наш верный друг.
 Как удачно, что мы тут повстречались!
— Удачи нет. Пришел специально. Быстрокрылый Голубь мне сказать, где вы, вот я 
и пришел. Так вот.
— Значит, вам было известно, что мы спрячемся здесь! А что вы скажете о наших 
врагах?
— Их много, очень много. Все у устья реки. И здесь, на прогалинах, и в лесах 
тоже. Больше, чем можно сосчитать. И думают лишь о том, как бы взять твой 
скальп.
— О Питер! Почему краснокожие так желают нашей погибели? И зачем вы убили 
миссионера, этого истого христианина, который радел исключительно о вашем 
добре?
Питер потупился и с минуту не произносил ни слова. Но по лицу, отражавшему 
малейшие движения его души, было видно, что он сильно взволнован.
— Послушай, Цветик, что я тебе скажу, — промолвил он наконец. — Я буду говорить 
как отец с дочерью. Ты — моя дочь. Уже раз это тебе говорить, а что индей 
сказать один раз, он потом повторять всегда. Индей бедный, знает мало, но как 
он сказать, так он и делать. Да, ты моя дочь! Медвежий Окорок если обидеть тебя,
 обидеть и меня. Бурдон твой муж, ты его скво. Муж и скво идти рядом, по одной 
тропе. Это правильно. Но, Цветик, слушай. Есть Великий Дух. Индей верит в это, 
как и бледнолицый. Это так. Но есть также и Великий Злой Дух. Знаю это, ничего 
не могу поделать. Двадцать зим подряд Злой Дух был со мной рядом. На одно мое 
ухо он класть свою руку, а к другому прикладывать свой рот. И шептать, шептать, 
шептать, день и ночь шептать, без остановки. Велеть убивать мне бледнолицего, 
где только встречу его. Обязательно убивать. А если не убью бледнолицего, 
бледнолицый убивать индея. И ничего с ним не поделать. Велеть убивать стариков 
и юношей, скво, детей, всех-всех. Разбей, говорит, яйца и разори гнездо. Вот 
что он шептать, день и ночь, двадцать зим подряд. И так много шептать, что 
начинать ему верить. Плохо, когда тебе в ухо шептать одно и то же, одно и то же.
 И вот я захотел снимать скальп. И все мне было мало. Брать много скальпов. Как 
встречать бледнолицых, так брать скальп. Сердце ожесточилось. Убить 
бледнолицего было большой радостью. Так я, Цветик, чувствовал, пока не увидел 
тебя. Почувствовать сразу — ты моя дочь, я — отец, — твой скальп не хотеть. Сам 
удивляюсь, почему, но так чувствовать. Такова моя натура. А других бледнолицых 
скальп хотеть по-прежнему. И скальп Бурдона тоже.
Тихий вздох ужаса, который и восклицанием-то не назовешь, вырвался у его 
собеседницы и заставил индейца замолчать. Они внимательно взглянули друг на 
друга, и глаза их встретились. Марджери, однако, не заметила в глазах Питера 
тех проблесков жестокости, что так часто беспокоили ее в первые недели их 
знакомства; в них скорее читалось скрытое волнение, серьезная обеспокоенность, 
говорившая о непреодолимом стремлении постигнуть до конца великую тайну, к