— Я желаю задать вопрос, — заявил Питер. — Предание это для меня не ново. Я и 
раньше слышал о нем. Но оно недостаточно хорошо вошло в мои уши. Я не думал о 
нем. Сейчас оно проникло глубже в мой разум, и мне хочется услышать больше. 
Почему Сын Великого Духа не убил евреев? Почему Он допустил, что евреи убили 
Его? Может ли дать этому объяснение мой брат?
— Он явился на землю умереть за человека, настолько погрязшего в грехах, что 
Великий Дух уже не удовлетворился бы меньшим. Почему это так, не знает никто. 
Достаточно того, что мы знаем — это так. Не помышляя о том, чтобы отомстить 
своим мучителям и убийцам, Он умер за них и, умирая, молил Бога простить на 
веки вечные их самих, их жен и детей. И Он, именно Он, завещал нам отвечать 
добром на зло.
Питер с величайшим вниманием выслушал миссионера, после чего, погрузившись в 
глубокие раздумья, отошел в сторону. Заслуживает внимания то обстоятельство, 
что, в отличие от столь многих цивилизованных людей, ни одному из дикарей не 
пришло в голову усомниться в возможности воплощения Сына Великого Духа в 
человека. Это была для них такая же загадка, как большая часть из того, что они 
наблюдали вокруг себя. Люди становятся скептиками, когда, урвав ничтожную 
толику из всего богатства знаний, начинают философствовать, воображая себя чуть 
ли не всезнайками. Сейчас не найти человека, который бы ежедневно, ежечасно не 
сталкивался с явлениями, составляющими для него такую же неразрешимую загадку, 
как предание о воплощении Божества и все учение о Святой Троице; но явления эти 
намозолили ему глаза, а потому стали привычными и как бы естественными, хотя за 
каждым из них стоят те же таинственные необъяснимые силы. В этой всеобщей тайне 
вскоре теряется даже самая глубокая философия, и слабому разуму все окружающее 
нас представляется своего рода чудом, содеянным всемогущим Богом.
Отнесясь с должным уважением к преданиям бледнолицых, краснокожие тем не менее 
не забывали ни на миг о своих намерениях. Теперь главные из вождей отошли в 
сторону и начали совещаться. Питер, отказавшись присоединиться к ним, 
предоставил решение вопроса Дубовому Суку, Унгкве и Медвежьему Окороку. 
Предстояло выяснить, как поступить с миссионером — включить ли его, как 
предполагалось первоначально, в число лиц, подлежащих уничтожению, или не 
включать. Один, а может, двое вождей испытывали сомнения по этому поводу, но 
большинство держалось противоположной точки зрения.
— Если бледнолицые убили Сына своего Великого Духа, что мешает нам убить их? — 
спросил Хорек, движимый коварством: он прекрасно видел, что Питера снедает 
беспокойство, как бы его, Питера, собственный замысел не был полностью 
осуществлен. — Разницы никакой. Тут перед нами знахарь-проповедник, в вигваме — 
знахарь-бортник, а этот воин может оказаться знахарем-воином. Нам это не 
известно. Мы — бедные индеи и мало что знаем. Иное дело бледнолицые: они 
разговаривают с заклинателем пчел и знают много. Нам же вскоре негде будет 
добыть даже мускусную крысу, ежели мы не изведем всех чужеземцев. Маниту отдал 
их в наши руки; так давайте же покончим с ними.
Никто особенно не противился этому предложению, вскорости вопрос был решен, и 
Унгкве послали сообщить об этом пленникам. Для миссионера было сделано 
исключение. Поскольку он пришел к краснокожим с мирной целью, было постановлено 
завести его в чащу леса и там убить, не подвергая пыткам и не усугубляя вообще 
ничем его страданий. В знак особого уважения к пастору договорились даже не 
снимать с него скальп.
Ведя со своими товарищами миссионера к месту казни, Унгкве, верный своей 
коварной натуре, поманил за собой Питера. Объясняется это как нельзя более 
просто: Хорек понимал, что присутствовать при расправе сейчас человеку, 
которого он всеми фибрами своей души ненавидел за его авторитет, пока что не 
досягаемый для Унгкве, будет неприятно.
— Отец мой сможет лицезреть отрадное его сердцу зрелище, — промолвил Хорек 
мимоходом. — На его глазах умрет бледнолицый, значит, его нога раздавила еще 
одного червя.
Питер ничего не ответил и молча прошествовал к месту, где в окружении стражи 
стоял миссионер. Унгкве выступил вперед.
— Пора проповеднику-знахарю бледнолицых отправиться вослед духам его народа, 
отошедшим прежде него, — сказал Хорек. — Дорога их длинная, ему надо встать на 
нее сейчас же и идти побыстрее, иначе он их не догонит. Надеюсь, он увидит на 
ней и тех, кто убил Сына Великого Духа, голодающих, с ранами на ногах.
— Я понимаю тебя, — выдавил из себя несколько секунд спустя миссионер, выйдя из 
оцепенения, в которое его повергли слова Унгкве. — Мой час настал. С первой 
минуты, как я ступил на эту языческую землю, жизнь моя висела на волоске, а 
если сейчас Богу угодно взять ее, я весь в Его власти. Дайте мне немного 
времени, чтобы я смог помолиться моему Богу.
Унгкве знаком выразил согласие. Миссионер обнажил голову, преклонил колена и 
снова возвысил голос в молитве, поначалу дрожавший, но становившийся все 
увереннее. Вскоре голос его обрел свое обычное звучание. Сначала пастор просил 
Бога явить милость и проявить снисхождение к нему, хотя признавал, что ему 
далеко до той праведности, которая одна могла бы позволить ему лицезреть 
Господа Бога. Затем он обратился к Богу с мольбой за своих врагов. Пастор 
изъяснялся со Всевышним на своем родном языке, но Питер почти все понимал. Он 
слышал, что пастор Аминь молится за краснокожих; слышал, как пастор упоминает 
его имя, как обреченный на гибель человек умоляет Маниту простить его. Это 
явилось для последнего потрясением, какого удивительный дикарь не испытал за 
всю свою жизнь. Прошлое представилось ему каким-то сном, а будущее — в свете, 
еще омраченном тучами. Перед Питером был живой пример проявления божественного 
духа любви и доброты, поразивший его как наивысшее чудо. Ошибиться он не мог.