лодевшие изморозью утренние сонные улицы. Кончился праздник. На 
мостовой уже видны новые свежие царапины от грузных колес ломовых телег, и люди 
снова бегут по тротуарам, озабоченные и буднично серые. Янкель тоже хочет 
настроиться на будничный лад, начинает думать об уроках, но из этого ничего не 
выходит – губы по-прежнему напевают 
свое:
		Цыпленок дутый,
		В лапти обутый,
		Пошел по Невскому гулять.

Вот и Шкида.

Бодро поднялся по лестнице, дернул звонок.

		Ах, не стреляйте,
		Не 
убивайте…
– А-а-а! Янкель! Ну, брат, ты 
влип!
		Цыпленки тоже хочут 
жить…
Янкель оборвал песню. Что-то нехорошее, горькое подкатилось к гортани при виде 
испуганного лица дежурного.

– В чем 
дело?
– 
Буза!
– Какая буза? Что? В чем 
дело?
Янкель встревожен, хочет спросить, но дежурный уже скрылся на 
кухне…
Побежал в класс. Открыл двери и остановился, оглушенный ревом. Встревоженный 
класс гудел, метался, негодовал. Завидев Янкеля, бросились к 
нему:
– 
Буза!
– 
Скандал!
– Одеяла тиснули.

– Викниксор взбесился.

– Тебя ждет.

– Ты 
отвечаешь!
Ничего еще не понимая, Янкель прошел к своей парте, опустился на скамью. Только 
тут ему рассказали все по порядку. Он ушел в отпуск, сцена была не убрана, 
одеял никто кастелянше не сдал, и они остались висеть, а вчера Викниксор велел 
снять одеяла и отнести их в гардероб. Из десяти оказалось только восемь. Два 
исчезли бесследно.

Новость оглушила Янкеля. Испарилось веселое настроение, губы уже не пели 
«Цыпленка». Оглянулся вокруг. Увидел Пантелеева и спросил 
беспомощно:
– Как 
же?
Тот молчал.

Вдруг класс рассыпался по местам и затих. В комнату вошел Викниксор. Он был 
насуплен и нервно кусал губы. Увидев Янкеля, Викниксор подошел к нему и, 
растягивая слова, 
проговорил:
– Пропали два одеяла. За пропажу отвечаешь ты. Либо к вечеру одеяла будут 
найдены, либо я буду взыскивать с тебя или с родителей стоимость украденного.

– Но, Виктор 
Ник…
– Никаких но… Кроме того, за халатность ты переводишься в пятый разряд.

Тихо стало в классе, и слышно было, как гневно стучали каблуки Викниксора за 
дверью.

– Вот тебе и «цыпленок жареный», – буркнул Японец, но никто не подхватил его 
шутки. Все молчали. Янкель сидел, опустив голову на руки, согнувшись и касаясь 
горячим лбом верхней доски парты. Лица его но было видно.




* * 
*


Стояли в уборной Янкель и Пантелеев. Янкель, затягиваясь папироской, горячо и 
запальчиво 
говорил:
– Ты как желаешь, Ленька, а я ухожу. Проживу у матки неделю, соберусь – и тогда 
на юг. Больше нечего ждать. Сидеть в пятом разряде не хочу – не маленький.

– А как же Витя? Думаешь, отпустит? – сказал Пантелеев.

– А что Витя? Пойду к нему, поговорю. Он поймет. Дело за тобой. Говори прямо, 
останешься или тоже… как 
сговорились?
На несколько секунд задумался Пантелеев.

Гришкины глаза тревожно-вопросительно впились в скуластое лицо товарища.

– Ну 
как?
– Что «как»? Едем, конечно!..

Облегченный вздох невольно вырвался из груди Янкеля.

– Давай 
руку!
– Айда к Викниксору! – засмеялся Пантелеев.

– Айда! – сказал Янкель.

Шли, не слышали обычного шума, не видели сутолоки, беготни малышей, вообще 
ничего вокруг не видели. Остановившись передохнуть у дверей Викниксоровой 
квартиры, невольно поглядели на сцену, снова оголенную, и Янкель скрипнул 
зубами.