они перетаскивали на себе их товары из города в город.

Вот как описывает Лисянский жизнь бедняков в Кантоне:

«Эти бедняки принуждены искать себе насущного хлеба на воде, так как на берегу 
не имеют ни малейшего имущества. Людей такого состояния в Кантоне великое 
множество, а река ими наполнена. Иные промышляют перевозом, другие же с крайним 
вниманием стерегут, но будет ли брошено в воду какое-нибудь мертвое животное, 
чтобы подхватить его себе в пищу. Они ничего не допустят упасть в реку. Многие 
из них разъезжают между кораблями, достают железными граблями со дна разные 
упавшие безделицы, продают их и тем доставляют себе пропитание.

Многие утверждают, что китайское государство чрезвычайно богато, но я должен 
добавить, со своей стороны, что нигде нельзя найти подобной бедности, какой 
удручены бесчисленные семьи в этом обширном царстве. Китайские улицы наполнены 
нищими».

Был уже январь, когда ящики с чаем начали прибывать на берег бухты Вампу. В тот 
год январь был совсем необычный для Южного Китая. Дул северный ветер, который 
принес с собой мороз. Правда, мороз был всего в один-два градуса. Но жители 
Кантона, не привыкшие к морозам, сильно страдали от холода. Дома у них были без 
печей, и в комнатах стояла такая же стужа, как на улицах. Особенно страдали 
чернорабочие — они ходили почти голые, едва прикрытые жалкими лохмотьями. Даже 
костров они разводить не могли, потому что не было топлива. Один Лук Ва 
сердечно радовался морозам — в такую холодную зиму ему удастся дорого продать 
меха, купленные у русских.

Мальчишки по утрам собирали на лужах тонкие пленки льда и тащили их в город — 
продавать. Китайцы считали, что вода от растаявшего льда — лучшее лекарство от 
тропической лихорадки. Они покупали льдинки, давали им растаять и хранили воду 
до лета, когда тропическая лихорадка свирепствовала по всему побережью.

Мало-помалу китайцы перетащили на берег все ящики с чаем. Матросы начали 
перевозить чай на корабли.

Но едва они перевезли несколько ящиков, как на берегу появились солдаты, 
оцепили проданный Лук Ва чай и запретили к нему приближаться. Они даже не 
позволяли русским съезжать на берег. Вся бухта наполнилась маленькими 
китайскими суденышками, и, едва моряки садились в шлюпки, им с этих суденышек 
угрожали ружьями.

Возмущенный Крузенштерн знаками вызвал к себе китайского офицера, 
командовавшего солдатами. Офицер сейчас же явился и долго кланялся капитану с 
той необыкновенной учтивостью, которая свойственна образованным китайцам. А 
офицер этот был человек очень образованный — он даже говорил по-английски.

— Это черт знает что такое! Это безобразие. Это грабеж! — кричал Крузенштерн в 
ярости. — Ведь чай — наш, мы за него заплатили… Я сейчас же пожалуюсь 
наместнику, и ваше самоуправство будет наказано!

— Не думаю, чтобы наместник отнесся к вашей жалобе благосклонно, — ответил 
офицер вежливо, еще раз кланяясь. — Я действую не по собственной воле, а только 
по его повелению. Вот подписанный им указ, в котором он повелевает наложить 
арест на проданный вам товар и но пускать вас на берег.

С этими словами офицер показал Крузенштерну лист бумаги, исписанный китайскими 
иероглифами. В углу листа стояла большая печать. Крузенштерн понял, что спорить 
с офицером невозможно. Наместник хочет получить новую взятку. Арест ящиков с 
чаем — просто вымогательство. Наместнику недостаточно того, что заплатил ему 
Лук Ва, он хочет, чтобы русские ему тоже заплатили.

Крузенштерн холодно поклонился офицеру и попросил его вызвать на корабль купца 
Лук Ва. Офицер обещал исполнить просьбу и удалился с поклоном.

Через час приехал Лук Ва. Его, как всегда, сопровождал переводчик. Крузенштерн 
отвел их к себе в каюту и рассказал все, что произошло. Лук Ва выслушал 
Крузенштерна с полным равнодушием: он уже получил свои меха и совсем не 
интересовался, достанется ли чай Крузенштерну или нет.

— Ходят слухи, что этот наместник скоро будет смещен, — сказал он. — Подождите 
нового наместника. Быть может, с ним вам будет легче сговориться.

— А когда приедет новый наместник?

— Этого никто не знает наверняка, — ответил купец, — Может быть — через месяц, 
а может быть — через год.

Крузенштерн задумался.

— Слушайте, Лук Ва, — сказал он наконец, — неужели вы меня считаете человеком,