видим.
     — Как люди, так и ты? — смеясь, спросил Барсуков.
     — Да, верно, как люди, так и Марья крива!
     — А  знаешь,  Егор  Кондратьич,  может,  стоит сделать заявку?  Дело,
конечно, твое...
     — Заявку? — встрепенулся Егор.
     — Конечно! Дело тут чистое, и ты пример подашь другим. Составь артель
из  ваших  крестьян,  если  один  не  хочешь,  выберите  уполномоченного и
пожалуйте к  нам в  Николаевск.  Я  помогу там тебе.  Вообще в случае чего
приезжай прямо ко мне.
     — Да я  бы  рискнул,  Петр Кузьмич,  но люди не согласятся.  Говорят,
хлопот не оберешься.  Отводы,  отмеры,  платежи...  Горные* сюда придут...
Ведь все моют, никто заявок не делает.
     _______________
          * Чиновники горного ведомства.

     Егор хотел сказать, что даже поп и тот не велит делать заявку.
     — Ну и что ж?  Надо идти на все это смело, чего же бояться? — убеждал
Барсуков.
     Он  оживился.  План  действий  благородных  сложился  в  его  голове.
«Сегодняшняя поездка была очень кстати!» — думал он.
     — Мы можем пример подать действительно. Правда, я понимаю: мыть тайно
спокойнее;  но в  один прекрасный день у  тебя могут быть неприятности.  И
неужели мы не преодолеем всех препятствий?
     — Хуже-то, конечно, может быть...
     — Да и сам посуди:  действительно,  все моют,  то есть хищничают.  Но
значит ли это,  что и  ты должен хищничать?  Подумай сам,  что мы за жизнь
создадим в  стране,  если  мужик  или  артель  крестьян,  ну,  словом,  не
капиталист, а простой человек не смеет обратиться к государству и получить
позволение мыть золото,  когда оно у  него на огороде.  Правда?  Нелепость
какая-то!  Ведь перед законом все равны и  у всех есть право.  Если каждый
будет таиться, зачем же тогда законы? Суди сам, Егор Кондратьич, что у нас
за  государство,  если  жить  можно только крадучись,  тайком.  Нет,  даже
необходимо сделать заявку и подать пример!
     Егор и  сам  не  раз думал,  что не  надо бы  таиться.  И  только его
крестьянская ненависть к чиновникам и вообще ко всему казенному, его страх
перед учреждениями останавливали мужика.  Но  не в  его натуре было делать
что-либо крадучись, прятаться.
     — Я не прочь, — оказал Егор.
     — Видишь,  вот  Телятев говорит,  будто исправник требует снести вашу
деревню. Тут дело не в деревне. Знаешь, что это за люди? Я думаю, тут дело
в прииске, — нужен повод, чтобы сорвать деньги с вас.
     Егор знал, что в поселье все подымутся против заявки. Но охотников на
золото  много.  Телятев подаст  пример,  и  скоро  каждый писарь и  каждый
полицейский будут залезать в  мужицкий карман,  как  в  свой  собственный.
Кроме того,  Егор хотел бы устроить на Додьге нечто вроде фабрики.  У него
уж придумано было целое сложное устройство, как быстрей промывать пески. А
если мыть тазом — нечего и думать про заявку!
     Петр Кузьмич во  всем,  что бы  он  ни  делал,  исходил из убеждений,
которые вынес из  Петербургского университета.  И  вот он уже мечтал,  что
напишет  друзьям  своим  о  новой  форме  общности промыслового труда,  об
изобретательности в горном деле простых крестьян-землепашцев и так далее и
так   далее.   Знание   простой  сибирской  жизни   уживалось  в   нем   с
умозаключениями,  сделанными еще в  Петербурге,  в  студенческую пору.  Он
надеялся,  что  сумеет  подтвердить те  законы будущего развития общества,
которые  полагали единственно верными в  либеральных кругах  петербургских
народолюбцев.
     Узнавши,  что  китайцы  приписались  к  общине  Уральского,  Барсуков
говорил о том, что надо быть осторожней с китайцами, что их множество, они
наводнят  Амур.   Он  не  советовал  принимать  китайцев  и  дозволять  им
приселяться.
     Под вечер ехали в  Уральское.  Егор думал,  попросит ли с него золота
Барсуков.  Он ожидал,  что, чего доброго, Петр Кузьмич не зря ездил, не из
пустого любопытства. Но Барсуков ничего не говорил.
     — Взял он с тебя? — спросил у Егора Барабанов.
     — Ничего не спросил.
     — Завтра спросит.
     — Егора   опять   жизнь   бередит, —   толковал  дедушка   Кондрат. —
Задумываться стал:  верно ли,  мол,  народ-то я привел?  Тут,  мол,  то же
самое...
     — Это становой людям мозги ожег, — отвечала старуха.
     — Нет,  это вон поганец во всем виноват, — бранил дед Ваську. — Леший
ег