негом. Поднятые оглобли кошевок торчали под окнами.
     Ямщики внесли сбрую и почту в помещение станка, стучали обледеневшими
валенками, смеялись, радуясь предстоящему ночлегу.
     — Ветер в лицо бьет,  глаза слепит, —  говорил старый знакомый Егора,
пожилой  «сопровождающий»,  входя  в  дом  Кузнецовых и  сдирая  с  ресниц
ледяшки.  Вместо усов у  него надо ртом желтая от куренья ледяная подкова.
Когда он  отогрелся,  из-под  протаявшего льда  выступили его  пышные усы.
«Сопровождающий» скинул полушубок и стал рыться в сумке.
     — Дождался ответа, Егор Кондратьич. Тебе письмо.
     Мужики и парни столпились вокруг.
     Это  был  тот  самый человек,  с  которым прошлой зимой отправил Егор
письма. С тех пор Егор встречал его много раз и все ждал ответа.
     Не  теряя  осанистого вида,  «сопровождающий» не  торопясь  перебирал
письма.
     — Вот не это ли? — протянул он рыжий конверт.
     В  сумке  у  него  лежало несколько писем  для  крестьян,  живущих по
тракту.
     В  избу Егора слушать письмо собралось все  поселье.  Видя,  что  все
бегут к Кузнецовым, пришли туда же ямщики и даже солдаты.
     Письмо начиналось с поклонов и благословений.
     — «Письмо  ваше  получили,   за  что  шлем  спасибо, —  звонко  читал
Васька. —  Хлеба нынче не уродились.  Собрали хлеба мало.  Лука Тимофеевич
стал тысячником и  кормит народ,  раздает в  долг.  Нынче все мы в большом
долгу. Уж хлеб брали у него. Бога молим за благодетеля. Как будем отдавать
и чем, не знаем. Он что захочет с нами сделает».
     Федор  Барабанов остановил чтеца,  многозначительно вскинул  брови  и
помолчал, поднявши палец.
     — А быстро же стали письма ходить, — заметил Тереха.
     — Читай дальше, — велел Егор.
     — «У нас нынче плохо с хлебом...»
     — Это уж ты читал.
     — Нет,  это я дальше читаю, —  отвечал Васька,  державший прочитанное
пальцем.
     — Видишь  ты,  горе  какое! —  всхлипнула  бабка  Дарья,  и  лицо  ее
безобразно скривилось.  Как бы желая скрыть свою горечь, старуха закрылась
фартуком.
     Долго еще читали письмо крестьяне, плакали, а потом смеялись.
     — Агафон-то  женился!   Ух-хо-хо!..  На  Марье!  Гляди...  Слыхал,  а
Маруська-то...
     Все  так  развеселились,  что парнишки,  сидевшие в  углу на  дедовой
кровати, решили, что чтение окончилось, и забренчали на бандурке.
     — «А  у  нас  другие лямки  надели,  пошли в  город искать заработки.
Напишите,  как вы шли дорогой. И еще нам бы узнать про Амур. Лука говорит,
что на Амуре люди живут с двумя головами,  и мы не знаем,  верно ли, и как
вы там живете. Еще ждут войны, и на Каме наборы, говорят, начались...»
     — От  благодетеля Луки мужик из  Расеи готов к  людям о  двух головах
уйти, — заметил «сопровождающий».
     — Звать бы  их!  Да сами не знаем,  где жить будем, —  со злом сказал
молодой Кузнецов.
     — Кто выживет-то, может, дойдет! — добавил дед. — Эх, жизнь!.. А тут,
гляди, опять погонят...


                                  * * *

     Наутро  вперед  пошли  лыжники  пробивать сугробы,  повели  за  собой
подводу с вешками.
     Обоз тронулся, звеня колокольцами. Снежные вихри еще ходили по релке,
но пурга уж стихала.  Сквозь волны снега,  несущегося в  выси,  проступало
солнце.  Ветер  мел  снежную пыль,  засыпал набело  ямщикам складки дох  и
полушубков, порошил на лошадей, на их белую, в обледеневшем поту шерсть.
     Уехали Федька, Петрован, ушли солдаты охраны.
     На другой день в  собственном возке с застекленным окном и с печкой с
железной трубой в  кожаном верхе явился в Уральское Петр Кузьмич Барсуков.
Он глубоко возмутился, услыхав, чем пугал крестьян Телятев.
     — Это глупости, конечно! — воскликнул он.
     Но  Барсуков сам  очень расстроился таким известием.  Мужики заметили
это.
     «Неужели что-то есть?» — думали они.
     Барсуков говорил крестьянам,  что быть этого не  может,  ни  в  каком
случае людей,  с  таким  огромным трудом устроившихся на  новом месте,  не
выселят.
     — Эта земля ваша по закону, — говорил Барсуков, а сам думал, что если
речь  зайдет  о  поддержании авторитета станового,  то  вся  полиция будет
заодно и,  пожалуй,  мужиков прижмут,  может быть,  спровоцируют на  бунт.
«Какая  бессовестная  полицейская  выдумка!   Даже   один  такой  разговор
Телятева —  преступление,  глумление над  людьми,  над их  идеалами.  Если
мужики  не  станут  платить становому,  он  найдет  какое-нибудь  средство
вымогательства.  Он пронюхал,  что тут золото...  Чего у нас не случается!
Телятев —   ехидна,   от  него  всего  можно  ждать.  Будет  пугать  людей
насильственным переселением, требовать меха, золото. Станет развращать их,
подавать худшим из них дурной пример».
     Петр  Кузьмич решил ободрить крестьян,  дать  им  веру в  собственную
правоту.
     — Я слыхал, Кондрать