ходимое было сделано68. В среду 
20 мая графский флот отплыл из Мессины. Той же ночью он достиг Таормины, в 
четверг был около Катании и вечером в пятницу корабли встали на якорь у мыса 
Сан-Кроче, примерно в пятнадцати милях к северу от Сиракуз, где Жордан — ныне 
полностью вернувший себе расположение отца — ожидал с кавалерией. Прежде чем 
двигаться дальше, Рожер решил провести разведку. Некий Филипп был послан вперед 
в небольшой шлюпке с двенадцатью сицилийцами, говорящими по-арабски, на борту — 
по большей части они, вероятно, сами были мусульманами. Филипп умудрился под 
покровом темноты не только зайти во вражескую гавань, но, поскольку его корабль 
приняли за местное судно, внедриться в середину флота Бернарверта. К 
воскресенью он вернулся с подробными сведениями о размерах и силе вражеского 
флота. Граф, соответственно, составил свои планы. Корабельщики и конники 
собрались на уединенном участке берега, чтобы послушать мессу и с наступлением 
ночи, исповедавшись и причастившись, тронулись в путь.
        Битва состоялась на рассвете следующего дня у входа в гавань — в том 
самом месте, где корабли Сиракуз разгромили афинский флот почти точно 
пятнадцать веков назад. Сейчас они не были столь удачливы. Нормандские 
арбалетчики, выстроившись на палубе и взобравшись на мачты, могли стрелять и 
точно попадать в цель с большего расстояния, чем лучники Бернаверта, и эмир 
вскоре понял, что единственный его шанс — вступить в ближний бой с атакующими. 
Отдав приказ об общем наступлении, он повелел своему кормчему вести корабль 
прямо на фламандское судно Рожера. Он провел свой флот под градом стрел и 
врезался в нормандский строй, а затем, не дожидаясь, пока будут брошены крюки, 
попытался перепрыгнуть на палубу вражеского корабля. Это был храбрый, но 
роковой поступок. То ли он не рассчитал расстояние, то ли у него не хватило сил 
— он был серьезно ранен нормандским метательным копьем, — но эмир не допрыгнул. 
Он упал в море, его тяжелые доспехи довершили остальное.
        Увидев, что их предводитель утонул, сиракузские моряки мгновенно 
растерялись. Большинство кораблей были захвачены на месте, другие отошли в 
гавань лишь для того, чтобы встретить Жордана и его людей, уже выстроившихся у 
внешней стены города. Осада продолжалась все жаркие летние месяцы. Напрасно 
защитники пытались сговориться с нормандцами, обещая отпустить всех 
христианских пленников, включая, надо полагать, несчастных монахинь 
Рокка-д'Асино; Рожер соглашался только на безоговорочную капитуляцию. Наконец в 
октябре старшая вдова Бернаверта с сыном и знатнейшими людьми города тайно 
пробрались на корабль и, прорвавшись сквозь нормандскую блокаду, бежали на юг в 
Ното. Их отбытие решило дело. Покинутые сиракузцы сдались.
        Со смертью Бернаверта 25 мая 1085 г. — в тот самый день, когда папа 
Григорий почил в Салерно, — сарацинское сопротивление было сломлено. Эмир, хотя 
не обладал реальной властью вне окрестностей Сиракуз, был достаточно сильной 
личностью, чтобы захватить воображение и воспламенить сердца тех своих 
единоверцев, которые разделяли его чувства. Больше никого не осталось. Сарацины 
потеряли надежду: их боевой дух угас. Сиракузы, как мы сказали, держались еще 
несколько месяцев, но только в надежде добиться более выгодных условий. Другие 
крепости держались только до тех пор, пока Рожер, после смерти брата опять 
временно занятый континентальными делами, позволял им это делать.
        В сентябре 1085 г., спустя неделю или две после того, как он опустил 
останки своего отца в могилу в Венозе, Рожер Бор-са созвал своих главных 
вассалов, чтобы они официально признали его герцогом Апулии и принесли ему 
клятву верности. Их признание, если таковое вообще имело место, было еще более 
неискренним, чем признание армии в Греции два месяца назад. Возвращение Отвилей 
все еще вызывало досаду почти у всех нормандских баронов южной Италии. Они 
волей-неволей проявляли лояльность к Роберту Гвискару, во-первых, потому, что у 
них не оставалось выбора, а во-вторых, потому, что они неохотно, но все же 
признавали его личное мужество, выдающиеся способности военачальника; но даже 
тогда они не колеблясь поднимали против него оружие при любом удобном случае. К 
его сыну, который не обладал никакими дарованиями Роберта и в чьих жилах текла, 
помимо нормандской, кровь презренных лангобардов, они не испытывали ни 
привязанности, ни уважения.
        Но Сишельгаита знала свое дело. Она поговорила предварительно с самыми 
могущественными вассалами и .при необходимости подкупила их. Они со своей 
стороны с радостью дали согласие; если надо признавать верховного правителя, то 
чем слабее он будет, тем лучше. Только один человек твердо сопротивлялся 
избранию Рожера Борсы — Боэмунд. Столь же нетерпеливый и снедаемый амбициями, 
как некогда Гвискар, он ясно понимал, что имеет законное право и гораздо более 
подходит по характеру и способностям для того, чтобы наследовать отцовские 
владения. Не найдя сторонников среди своих друзей-вассалов, Боэмунд стал искать 
поддержки на стороне и нашел помощ- ника в лице Жордана из Капуи, который, 
естественно, не упустил возможности посеять смуту среди своих сильнейших 
соперников. Поддерживаемые капуанской армией — свежей и хорошо экипированной в 
противоположность изможденным скелетам, которые ковыляли домой из Греции с 
Рожером Борсой, — эти двое представляли собой устрашающую оппозицию, но 
Сишельгаита добилась для своего сына того, что (как она знала) будет решающим 
преимуществом, — защиты его дяди, бесспорно самой могучей фигуры в южной Италии 
со времени смерти Гвискара.
        Рожер поддержал своего племянника и тезку из своекорыстных соображений, 
как и его апулийские вассалы. Хотя в последние годы он был реально правителем 
всей Сицилии, его брат сохранял за собой Валь-Демоне на северо-востоке, Палермо 
и половину Мессины, а также верховную власть над всем островом. Все это должно 
было перейти к его преемнику, и Рожер не хотел столкнут