счастье и о нынешних бедствиях.
     Жил  он  одной  лишь  думой:  насытить сердце местью и  хоть  немного
успокоиться.  Близился срок,  когда ему  суждено либо свершить свою месть,
либо погибнуть.
     Неделя проходила за неделей,  драгуны хозяйничали в пустынном месте и
вели наблюдение. За это время они изучили все пути, все овраги, луга, реки
и ручьи,  похитили еще несколько стад,  вырезали несколько небольших групп
кочевников  и  подстерегали врага  в  густых  зарослях,  как  дикий  зверь
подстерегает добычу. И вот долгожданный миг настал.
     Однажды  поутру  они  заметили стаи  птиц,  тянувшиеся и  высоко  над
землей,  и совсем низко.  Дрофы,  белые куропатки,  голубоногие перепелки,
держась понизу,  по-над травой, устремлялись к зарослям, а поверху неслись
вороны, вороны и даже болотная птица, очевидно, вспугнутая с берегов Дуная
либо  с  добруджских болот.  Завидев стаи птиц,  драгуны переглянулись,  и
слово <идут,  идут!>  полетело из уст в уста.  Лица тотчас оживились,  усы
встопорщились,  заблестели глаза,  но  в  их  оживлении не  было  ни  тени
тревоги;  у людей этих вся жизнь прошла в <маневрах>, и чуяли они лишь то,
что чуют охотничьи собаки,  выследившие зверя. Костры тотчас залили, чтобы
дым не  выдал присутствия людей в  зарослях,  коней оседлали -  весь отряд
встал в боевом порядке.
     Теперь  надлежало рассчитать время  и  захватить неприятеля врасплох,
когда он расположится на привал.  Нововейский хорошо знал,  что султанское
войско движется врассыпную,  тем паче здесь,  у себя в стране, где никакая
опасность  как  будто  не  грозит.  Знал  он  и  то,  что  передовой дозор
обыкновенно  на  милю,  а  то  и  на  две  опережает  основное  войско,  и
справедливо полагал, что впереди идут липеки.
     Поразмыслив,  пойти ли им навстречу тайными и уже изведанными тропами
иль  ожидать врага в  кизиловом кустарнике,  он  выбрал последнее:  отсюда
легче было неожиданно напасть в любую минуту. Прошел еще день, потом ночь,
- теперь уж не только птицы,  но и  звери стадами устремлялись к зарослям.
На следующее утро в поле зрения показался неприятель.
     К   югу   от   кизилового  кустарника  тянулось   обширное  холмистое
пространство,  уходящее вдаль до самого горизонта.  Там драгуны и  увидели
неприятеля, весьма быстро продвигавшегося к Текичу. Из густых зарослей они
наблюдали за  черной массой,  которая то  исчезала с  глаз за холмами,  то
вновь возникала.
     Люсьня с  зоркостью ястреба какое-то  время  всматривался в  даль,  а
затем обратился к Нововейскому.
     - Пан комендант, - сказал он, - людей там немного: это табун гонят на
пастбище.
     Спустя  минуту Нововейский убедился,  что  Люсьня прав,  и  лицо  его
прояснилось от радости.
     - Стало быть,  привал им выпадет примерно  в  миле-полутора  от  этих
зарослей? - спросил он.
     - Да,  -  подтвердил Люсьня. - Они, по всему видать, ночью двигаются,
чтоб от  жары схорониться,  а  днем отдыхают,  коней же  до  самого вечера
выгоняют пастись.
     - Велика ли стража при лошадях?
     Люсьня снова выбрался из зарослей, и долго его не было.
     Наконец он появился и сказал:
     - Коней будет тысячи полторы,  а  людей при них человек этак двадцать
пять.  А  чего им бояться?  Они покуда у  себя дома и  в большой страже не
нуждаются.
     - А людей ты сумел различить?
     - Далековато еще,  но это липеки,  ваша милость!  Почитай,  они уже в
наших руках...
     - Верно! - сказал Нововейский.
     Теперь он уже не сомневался,  что никто из тех людей живым от него не
уйдет.  Для такого наездника,  как он,  и  для его солдат это было слишком
легкое дело.
     Тем временем табунщики подгоняли коней все ближе и  ближе к кизиловым
зарослям. Люсьня снова исчез и вскоре воротился. Радость выражало лицо его
и жестокость.
     - Липеки, ваша милость, точно! - шепнул он.
     Заслышав это, Нововейский закричал ястребом, и отряд драгун тотчас же
отступил в  гущу кустарника.  Там он  распался на  два отряда,  один сразу
спустился в  овраг,  чтобы вынырнуть позади табуна и  татар,  другой ждал,
выстроившись полукружьем.
     Все  было  проделано настолько тихо,  что  даже  самый тонкий слух не
уловил бы  ни  малейшего шороха -  ни  одна  сабля не  звякнула,  шпора не
зазвенела, конь не заржал; густая трава в зарослях приглушала топот копыт.
Даже  лошади,   казалось,   понимали,   что  успех  нападения  зависит  от
внезапности,  они ведь тоже не впервой выполняли такую операцию. Из оврага
и кустарника слышался только ястребиный крик, все тише, все реже.
     Татарские кони остановились перед зарослями и разбрелись по лугу. Сам
Нововейский с  края  кустарника следил  каждое  движение табунщиков.  День
выдался погожий,  было еще перед полуднем,  но  солнце стояло уже высоко и
поливало землю жаром. Лошади стали валяться по траве, затем приблизились к
зарослям.  Табунщики спешились, стреноженных коней пустили пастись, а сами
в  поисках тени  и  прохлады вошли в  заросли и  прилегли под  развесистым
кустом отдохнуть.