ся и поручил его опеке офицеров.
     - Бога ради,  следите за ним,  - говорил он, - того гляди, жизни себя
лишит!
     Володыёвскому,  правда,  не приходило такое в голову,  но,  терзаемый
печалью и болью, он то и дело спрашивал себя:
     <Как же мне-то оставаться,  коли она уходит?  Как же мне отпустить ее
одну,  мою ненаглядную?  Что скажет она, когда, оглядевшись там, не найдет
меня рядышком?>
     Размышляя так,  он  всеми силами души жаждал умереть с  Басей вместе,
ибо так же,  как не  воображал себе жизни на  земле без нее,  не  мог себе
представить,  чтобы она - в той, потусторонней жизни - обрела бы покой без
него.
     После полудня зловещий паук  снова скрылся под  потолком,  румянец на
Басином лице побледнел, жар уменьшился, и сознание почти воротилось.
     Какое-то  время она  лежала с  закрытыми глазами,  потом,  открыв их,
взглянула в лицо маленького рыцаря и спросила:
     - Михалек, я в Хрептеве?
     - Да, родная моя! - ответил, сжав зубы, Володыёвский.
     - А ты и вправду рядом стоишь?
     - Да! Как чувствуешь себя?
     - Ой! Хорошо!..
     Она сама,  как видно,  не  была уверена,  не  обманчивые ли  видения,
вызванные горячкой,  у нее перед глазами. Но с той минуты сознание стало к
ней возвращаться.
     Вечером прискакал со  своими  людьми  вахмистр Люсьня и  вытряхнул из
мешка у  самой крепости каменецкого лекаря вместе с  лекарствами.  Тот был
едва жив. Но, узнав, что он не в разбойничьих, как полагал, руках, а таким
способом приглашен к больной,  лекарь,  придя в себя,  живо поспешил ей на
помощь,  тем  паче что  Заглоба,  показав ему в  одной руке мешок,  полный
дукатов, а в другой - набитый пулями пистолет, так сказал:
     - Это - награда за жизнь, а это - за смерть!
     И  в  ту  же ночь,  почти уж на рассвете,  зловещий паук раз навсегда
скрылся  куда-то,   а  приговор  лекаря:   <Недуг  будет  долгий,  но  она
оправится>,  -  радостным эхом разнесся по  всему Хрептеву.  Володыёвский,
первым услышав его,  пал на землю и так разрыдался,  что казалось, грудь у
него,  разорвется; Заглобе стало дурно от радости, пот оросил его лицо, он
едва сумел вымолвить: <Пить!> Офицеры обнимали друг друга.
     А на майдане опять собрались драгуны, латники и казаки Мотовило. Едва
удавалось сдерживать громкое их ликованье.  Возжелав во что бы то ни стало
как-то  выразить свою радость,  они попросили разрешения повесить в  честь
пани нескольких грабителей, которые заперты были в хрептевских погребах.
     Но маленький рыцарь отказал.


                                ГЛАВА XLII

     Неделю еще Бася хворала так тяжко,  что,  кабы не уверения лекаря,  и
маленький рыцарь,  и  Заглоба полагали бы,  что  огонек ее  жизни  вот-вот
угаснет.  Но  потом ей полегчало;  сознание вернулось полностью,  и,  хотя
лекарь пророчил, что лежать ей еще месяц, а то и полтора, появилась все же
уверенность, что она выздоровеет и обретет прежние силы.
     Володыёвский,  во время болезни Баси ни на шаг почти не отходивший от
ее изголовья,  полюбил ее после этих мук - насколько такое было возможно -
еще более пылко,  просто души в  ней не чаял.  Когда он сидел подле Баси и
смотрел на ее личико, исхудавшее, осунувшееся, но веселое, в глаза, что ни
день  все  более  сиявшие прежним огнем,  его  брала охота и  смеяться,  и
плакать, и кричать от радости.
     - Выздоравливает ненаглядная моя, выздоравливает!
     И он припадал к ее рукам,  покрывал поцелуями бедные маленькие ножки,
которые так  мужественно брели через глубокие снега до  Хрептева,  словом,
любил и чтил ее безмерно.  К тому же он чувствовал себя в неоплатном долгу
перед провидением и как-то сказал Заглобе и офицерам:
     - Я  всего лишь худородный шляхтич,  но пусть бы пришлось из кожи вон
вылезти,  все же на костельчик, хотя бы деревянный я сподвигнусь. И всякий
раз,  как  зазвонят  там  колокола,  вспомяну  божье милосердие и душа моя
благодарностью преисполнится!
     - Дай боже нам сперва турецкую войну пережить,  -  ответил ему на это
Заглоба.
     А маленький рыцарь, встопорщив усики, ответил:
     - Всевышнему лучше знать,  что его больше ублаготворить может: костел
возжелает  -  убережет меня,  а жизнь мою предпочтет - что ж,  я за него и
жизни не пожалею, как бог свят!
     К  Басе вместе со  здоровьем возвращалось и  хорошее настроение.  Две
недели спустя как-то вечером она велела приоткрыть двери боковуши и, когда
офицеры собрались в горнице, молвила серебристым голоском:
     - Вечер добрый, судари мои! А я уже не умру, ага!
     - Всевышнему благодарение! - хором ответили солдаты.
     - Слава богу,  дитино моя миленька!  -  отдельно от всех вскричал пан
Мотовило,  который  как-то  особенно,  отечески  любил  Басю  и  в  минуты
наивысшего волнения говорил обыкновенно по-русински.
     - Подумайте только,  судари мои,