знает твердо, что умирает, и, жаждая вверить
свою душу богу, говорит прерывистым голосом:
     - Во имя отца и сына...
     Молитву,  однако,  прерывают странные звуки -  резкие, пронзительные,
скрипучие, в ночной тишине они особенно режут ухо.
     Бася открывает рот. Вопрос: <Что это?> - замирает у нее на губах. Она
дрожащими пальцами ощупывает себе лицо, как бы желая проснуться, как бы не
веря собственным ушам, и с губ ее вдруг срывается крик:
     - О господи Иисусе! Это колодезные журавли, это Хрептев! О господи!
     И вот, всего минуту назад умиравшая, она вскакивает с колен и, громко
дыша,  трепеща,  с глазами,  полными  слез,  мчится  сквозь  лес,  падает,
вскакивает и говорит, говорит:
     - Там коней поят! Это Хрептев! Это наши журавли! Хотя бы до ворот, до
ворот... О господи!.. Хрептев... Хрептев!..
     Лес  редеет,  перед  нею  снежное поле  и  взгорье,  и  несколько пар
блестящих глаз смотрят оттуда на бегущую Басю.
     Но это не волчьи глаза...  Ах, это хрептевские окна мерцают ласковым,
ясным,  избавительным светом -  это фортеция там,  на  взгорье,  восточной
своей стороной обращенная к лесу.
     Бася не помнила, как пробежала еще версту, отделявшую ее от крепости.
Солдаты,  стоявшие со стороны деревни у ворот,  не узнали ее в темноте, но
пропустили,  решивши,  что это,  верно,  челядинец,  за  чем-то посланный,
возвращается к  коменданту;  из  последних сил  вбежала  она  в  крепость,
пересекла майдан,  миновала колодезные журавли,  у которых драгуны, только
что  воротившиеся из  объезда,  поили на  ночь коней,  и  встала в  дверях
главного дома.
     Маленький рыцарь с  Заглобой сидели в  тот час у огня верхом на лавке
и, попивая мед, говорили о Басе, полагая, что она там, далеко, осваивается
в Рашкове. Оба приуныли, ибо ужасно тосковали по ней и что ни день спорили
о сроках ее возвращения.
     - Не дай боже ранней оттепели,  дождей и  распутицы,  не то бог знает
когда и воротится, - хмуро говорил Заглоба.
     - Зима еще постоит,  - возражал маленький рыцарь, - а дней этак через
восемь - десять я в сторону Могилева стану поглядывать.
     - Уж  лучше бы  она  вовсе не  уезжала.  Нечего мне  делать без нее в
Хрептеве.
     - А чего же ты, сударь, советовал?
     - Не сочиняй, Михал! Своим умом решал...
     - Только бы здоровая воротилась!
     Маленький рыцарь вздохнул и прибавил:
     - Здоровая, да поскорее!..
     Тут  заскрипели двери и  жалкое,  хрупкое,  оборванное,  все в  снегу
существо жалобно пискнуло у порога:
     - Михал! Михал!
     Маленький рыцарь вскочил,  но в первую минуту так был ошеломлен,  что
окаменел на месте; руки развел, глазами заморгал, - так и стоял.
     А она приблизилась и сказала, вернее, простонала:
     - Михал!..  Азья предал...  Меня похитить хотел...  но я  бежала и...
спаси!
     При  этих  словах  она  зашаталась и  замертво рухнула наземь;  Михал
подскочил к ней, схватил ее как перышко на руки и вскричал пронзительно:
     - Боже милостивый!
     Бедная Басина голова безжизненно повисла на  его плече,  и,  полагая,
что  он  держит  в  объятиях мертвую,  маленький рыцарь  завопил  страшным
голосом:
     - Баська умерла!.. Умерла!.. Умерла!.. О боже!..


                                ГЛАВА XLI

     Весть  о  прибытии Баси  молнией облетела Хрептев,  но  никто,  кроме
маленького рыцаря,  Заглобы и служанок,  не видел ее ни в тот вечер,  ни в
последующие.
     После обморока на  пороге дома она пришла в  себя настолько,  чтобы в
нескольких словах поведать,  как  и  что  с  нею приключилось,  но  тут же
последовали новые обмороки,  а  час спустя,  хотя ее  всячески отхаживали,
отогревали,  пытались накормить и  отпаивали вином,  Бася  и  мужа уже  не
признавала, у нее открылся долгий и тяжкий недуг.
     Весь Хрептев всколыхнулся.  Солдаты, узнав, что их госпожа воротилась
полуживая,  высыпали на майдан подобно пчелиному рою,  офицеры собрались в
горнице и,  перешептываясь,  с  нетерпением поджидали вестей из  боковуши,
куда  положили Басю.  Долгое  время,  однако,  ничего нельзя было  узнать.
Служанки,  правда,  бегали туда-сюда -  то в  кухню за теплой водой,  то в
аптеку  за  пластырем,   мазью  и  снадобьями,  -  но  не  позволяли  себя
задерживать.  Тревога свинцом давила сердца.  Народу все прибывало, пришли
даже люди из окрестных селений,  слухи передавались из уст в  уста;  стало
известно об измене Азьи,  о том,  что госпожа спаслась бегством, но в пути
была целую неделю без  еды  и  без  сна.  При этой вести ярость вскипала в
груди.  В толпе солдат слышался глухой,  но грозный ропот, сдерживаемый из
опасения повредить здоровью больной.
     Но вот после долгого ожидания к офицерам вышел Заглоба;  глаза у него
были  красные,  редкие волосинки на  голове стояли дыбом;  офицеры гурьбой
окружили его, лихорадочно посыпались тихие вопросы:
     - Жива? Жива?
     - Жива, - ответил старик, - да только бог знает, что будет через час.
     Голос у  него  пресекся,  нижняя губа задрожала,  и,  обхватив руками
голову, он тяжело опустился на скамью.
     Сдерживаемые рыдания сотрясали его грудь.
     При виде этого Мушальский схватил в объятия Ненашинца, хотя вообще-то
не очень его жаловал,  и тихо заплакал,  а Ненашинец принялся ему вторить.
Мотовило выпучил глаза,  словно подавился чем-то,  Снитко дрожащими руками
стал  расстегивать жупан,  а  Громыка с  воздетыми вверх руками зашагал по
горнице.
     Увидели солдаты в окна эти признаки отчаяния и,  полагая, что госпожа
умерла,  тут же заголосили и  запри