елкие,  либо замерзшие;  порою сверху была вода,  а под нею
лед  -  твердый и  крепкий.  Однако переправ этих она  боялась пуще всего,
оттого что и бахмат, обычно неустрашимый, явно их боялся. Входя в воду или
на лед,  он храпел,  прижимал уши,  упирался что есть сил, а вынуждаемый к
тому,  входил с  осторожностью,  медленно,  нога за  ногу,  принюхиваясь и
раздувая ноздри.
     Было уже далеко за полдень,  когда Бася,  выбравшись из густого бора,
оказалась на берегу реки; была та река и больше и значительно шире других.
<Неужто Лядава или Калюс>,  -  подумала Бася. Сердце ее радостно забилось.
Так или иначе Хрептев где-то  неподалеку,  даже если она стороной обогнула
его,  можно считать себя вне опасности:  и  край все же обитаем,  и  людей
можно  меньше  опасаться.  У  реки,  насколько хватал  глаз,  берега  были
обрывистые,  в  одном  только месте -  очевидно,  там  был  перекат -  еще
скованная льдом вода мягко заходила на берег, словно налитая в плоскую, но
обширную посудину.  У  берегов вода была замерзшая,  а посредине струилась
широкой лентой.  Бася,  однако, надеялась, что под водой этой, как всегда,
окажется лед.
     Бахмат шел нехотя,  как обычно у  переправы,  пригнув шею и обнюхивая
снег перед собой.  Достигнув струившейся поверх льда воды, Бася, по своему
обыкновению,  встала  на  колени  в  седле  и  ухватилась обеими руками за
переднюю луку.
     Вода захлюпала под копытами.  Лед под нею и в самом деле был твердый,
скользкий,  копыта ударяли в него как в камень,  но, очевидно, шипы подков
ступились на  долгой,  часто  скалистой дороге -  бахмат вдруг заскользил,
ноги  у  него стали разъезжаться;  внезапно он  рухнул на  передние бабки,
зарывшись храпом в  воду,  потом вскочил,  снова рухнул -  теперь на круп,
снова вскочил,  но,  перепуганный,  стал рваться и отчаянно бить копытами.
Бася дернула поводья, и тут послышался глухой треск: задними ногами лошадь
по самый круп ушла под воду.
     - Господи Иисусе! - вскрикнула Бася.
     Конь,  еще  стоя  передними ногами на  твердом льду,  сделал страшный
рывок,  но,  очевидно, глыба льда, на которую он опирался, поползла теперь
из-под его копыт, он все глубже погружался в воду и хрипло стонал.
     У  Баси хватило еще времени и присутствия духа,  ухватившись за гриву
скакуна,  сползти по  его  шее на  крепкий лед перед ним.  Там она упала и
промокла.  Но  поднялась и,  почуяв твердый лед  под ногами,  поняла,  что
спасена.  Пытаясь вытащить и  коня,  она перегнулась,  схватила поводья и,
пятясь к другому берегу, потянула за них что есть силы.
     Но  бахмат все больше погружался в  пучину,  и  передние его ноги уже
тоже соскользнули с ледяного выступа.  Поводья натягивались все туже, а он
уходил все  глубже и  наконец весь  ушел под  воду,  только шея  и  голова
торчали  над  водой.  Под  конец  он  принялся стонать почти  человеческим
голосом,  ощерив зубы;  глаза смотрели на Басю с  неописуемой грустью,  он
словно хотел сказать:  <Нет уж для меня спасения. Отпусти поводья, не то и
тебя затяну...>
     Спасения и вправду не было, и Басе пришлось бросить поводья.
     Когда лошадь вовсе скрылась подо льдом,  она пошла к берегу, села под
голым кустом и разрыдалась как дитя.
     Силы вдруг оставили ее. К тому же горечь и обида, которые при встрече
с людьми поселились в ее сердце,  теперь наполнили его до краев.  Все было
против нее:  бездорожье,  мрак,  стихии, человек, зверь, одна только длань
божья, казалось, ее хранила. Этой доброй, ласковой, отеческой опеке она до
сих   пор  отдавалась  со  всей  своей  детской  доверчивостью  -  и  тоже
обманулась.  Сама  себе  в  том  не  смея  признаться,  она  тем   сильнее
чувствовала это сердцем.
     Что же оставалось? Жалобы да слезы! А ведь достало же ей, измученной,
слабой,  и  мужества,  и  смелости,  и  выдержки.  Но вот утонула лошадь -
последняя надежда на спасение,  единственное живое существо,  которое было
рядом.  Без  лошади она  чувствовала себя беспомощной перед тем  неведомым
пространством,  что  отделяло ее  от  Хрептева,  перед чащами,  оврагами и
степью,  и  не только беззащитной перед людьми и зверьем,  но и бесконечно
одинокой, всеми покинутой.
     Она  плакала,   пока  не   выплакала  всех  слез.   На  смену  пришло
безразличие, усталость и близкое спокойствию ощущение полнейшего бессилия.
Вздохнув глубоко раз, другой, она сказала себе:
     <Что ж, против воли божьей не пойдешь... тут и умру...>
     И  закрыла глаза,  такие прежде ясные и  веселые,  а теперь запавшие,
обведенные темными кругами.
     Но  хотя тело ее  тяжелело с  каждой минутой,  мысли бились в  голове
всполошенной птицей,  и сердце тоже. Если б никто на свете не любил ее, не
так жалко было б умереть, но ведь все так ее любили!
     Она  представила себе,  что будет,  когда разнесется весть об  измене
Азьи,  о ее бегстве;  как станут искать ее, как отыщут наконец посиневшую,
замерзшую,  спящую вечным сном под  этим кустом у  реки.  И  вдруг сказала
г