поеду быстрее! - ежеминутно повторяла она себе.
     Наконец  она  выехала на  обширную равнину,  кое-где  поросшую редким
лесом,  и,  видя,  что лошади ступают с трудом,  остановилась передохнуть.
Кони тут же потянулись к земле и,  медленно переступая, стали жадно щипать
мох и пожухлую траву.  Тишину леса прерывало лишь шумное дыхание лошадей и
хрупанье травы в мощных челюстях.
     Утолив немного, а вернее обманув голод, лошади захотели лечь, но Бася
не  могла им  этого позволить.  Она  не  решилась даже ослабить подпругу и
спешиться; надо было всякую минуту быть наготове.
     Она пересела на  бахмата Азьи -  скакун нес ее  с  самого полуденного
привала,  и хотя был он вынослив и благородных кровей,  но все же не такой
сильный, как бахмат.
     Сперва Басю  мучила жажда,  которую она  утоляла во  время  переправ,
потом она  ощутила голод и  принялась грызть семечки из  мешочка,  который
нашла у седла молодого Тугай-бея.  Семечки показались ей вкусными,  хотя и
чуть прогорклыми, и она возблагодарила бога за неожиданную эту пищу.
     Ела  она понемножку,  чтобы хватило до  самого Хрептева.  Затем сон с
неумолимой силой стал смежать ей веки;  вдобавок - ведь конский бег теперь
не  согревал ее  -  холод пронизал Басю  до  костей,  ноги окоченели;  она
чувствовала безмерную усталость во всем теле, в особенности в пояснице и в
плечах,  натруженных борьбою с  Азьей.  Ужасная слабость сморила ее,  веки
смежились.
     Но она силой заставила себя открыть глаза.
     <Нет!  Спать буду днем на ходу,  -  подумала она,  - засни я сейчас -
тотчас замерзну...>
     Однако мысли ее  все  более мутились и  путались,  в  голове вставали
беспорядочные картины:  лес, бегство, погоня, Азья, маленький рыцарь, Эвка
и последние события мешались в полусон,  полуявь.  Все это неслось куда-то
вперед,  подобно волне, подгоняемой ветром, и она, Бася, тоже неслась, без
страха, без радости, как бы по уговору. Азья словно бы мчался вдогонку, но
вместе с  тем разговаривал с  нею и  беспокоился за  лошадей;  пан Заглоба
сердился,  что ужин простынет, Михал показывал дорогу, а Эвка ехала следом
в санях и жевала финики.
     Потом эти  образы  потускнели,  -  их  заволокло  туманной   завесой,
сумраком  -  и постепенно исчезли;  осталась лишь странная какая-то тьма -
хотя взгляд не мог пролить ее,  все же она  казалась  полой  и  бесконечно
глубокой...  Тьма проникала повсюду, проникла и в Басину голову и погасила
в ней все видения,  все мысли,  как порыв ветра  гасит  факелы  ночью  под
открытым небом.
     Бася уснула,  но,  к счастью,  прежде,  нежели кровь успела застыть в
жилах,  ее пробудил страшный шум. Кони рванулись - в чаще творилось что-то
несусветное.
     Бася,  в  мгновение  ока  придя  в  себя,  схватила  мушкет  Азьи  и,
пригнувшись к конской гриве, с напряженным вниманием, раздув ноздри, стала
прислушиваться. Такая уж то была натура: всякая опасность немедля будила в
ней чуткость, отвагу и готовность к защите.
     На  сей  раз,   однако,   внимательно  вслушавшись,   она  тут  же  и
успокоилась:  чаща полнилась хрюканьем вепрей.  То  ли волки подбирались к
подсвинкам,  то  ли  кабаны-одинцы  дрались за  самок,  но  вся  суматоха,
происходившая где-то  далеко среди ночной тиши в  уснувшем лесу,  казалась
столь близкой,  что Бася различала не только хрюканье и визг,  но и шумное
дыхание.  Вдруг раздался топот,  грохот,  треск ломаемого валежника, и все
стадо, хотя и невидное Басе, пронесшись поблизости, углубилось в чащу.
     А  в неисправной этой Басе взыграла охотничья жилка,  и,  несмотря на
весь ужас своего положения, она пожалела на миг, что не видела стада.
     <Одним глазком хотя бы глянуть,  -  сказала она себе,  - ну да ладно!
Чего еще только не увижу, едучи через лес...>
     И  тут  же,  осознав,  что  лучше  бы  ничего  не  видеть,  никого не
встречать, а бежать без оглядки, пустилась дальше.
     Стоять более нельзя было и потому, что холод становился все ощутимее,
а в движении она все же согревалась, не так уж и утомляясь при этом. Кони,
однако,  успевшие только  ущипнуть немного мху  да  мерзлой травы,  весьма
неохотно,  опустив  головы,  тронулись дальше.  Пока  они  стояли,  у  них
заиндевели бока,  они едва плелись -  ведь от  самого дневного привала шли
почти без отдыха.
     Пересекши поляну и не сводя глаз с Большой Медведицы, Бася углубилась
в  чащу,  не  слишком густую,  но бугристую,  прорезанную узкими оврагами.
Стало темней и  от древесной тени,  и  от тумана,  поднявшегося с  земли и
скрывавшего  звезды.  Двигаться  приходилось вслепую.  Только  овраги  еще
как-то  указывали Басе направление,  она  знала,  что  все  они  тянутся с
востока к Днестру,  и, стало быть, пересекая их один за другим, она держит
путь на север,  хотя неизвестно еще, не удаляется ли она при этом чересчур
от Днес