- Гонца из Рашкова дожидаюсь.  Я  надеялся уже в  Ямполе его застать.
Вот и высматриваю.
     - А при чем тут гонец?
     - Вон, кажется, едет! - ответил, избегая ответа, молодой татарин.
     И вырвался вперед, но тут же и вернулся.
     - Нет, не он!
     Во всей его фигуре,  в словах,  во взгляде,  голосе было что-то столь
тревожное и  лихорадочное,  что тревога эта передалась Басе.  Однако же до
той поры ни малейшего подозрения не закралось ей в душу. Беспокойство Азьи
легко объяснялось близостью Рашкова и  грозного Эвиного отца,  но  у  Баси
отчего-то было так тяжко на душе, словно решалась ее собственная участь.
     Подъехавши к  саням,  она несколько часов кряду держалась подле Эвы и
говорила с  нею о  Рашкове,  об отце и  сыне Нововейских,  о  Зосе Боской,
наконец,  об окрестности, которая становилась все более дикой и устрашающе
пустынной.  Правда,  пустынно стало сразу за  Хрептевом,  но там все же на
горизонте порою  вился дымок -  признак человеческого жилья,  быть  может,
хутора.  А тут не было никаких следов человека,  и,  не знай Бася, что она
едет в  Рашков,  где  живут люди и  стоит польский гарнизон,  она могла бы
предположить,  что ее влекут куда-то в неведомые дали, на чужбину, на край
света.
     Озираясь окрест,  она  невольно придержала коня  и  вскоре отстала от
саней  и  отряда.  Спустя минуту Азья  присоединился к  ней;  отлично зная
здешние места, он стал показывать их и называть.
     Но продолжалось это недолго -  земля начала вдруг дымиться. Очевидно,
зима в южной этой стороне была менее суровой,  нежели в лесистом Хрептеве.
Кое-где в  ложбинах,  расселинах,  на горных уступах и на северных склонах
гор лежал,  правда,  снег, но земля не сплошь была им покрыта, она чернела
зарослями кустарника или поблескивала влажной пожухлой травой.
     От травы этой поднималась теперь летучая белесая мгла и  парила низко
над землей,  так что издали казалось,  будто большая вода сплошь заполнила
долины и  широко разлилась по всей равнинной местности;  затем мгла начала
возноситься все выше,  заслоняя солнечный свет и переменяя погожий день на
мглистый и хмурый.
     - Завтра дождь будет, - сказал Азья.
     - Только бы не сегодня. Далеко ли еще до Рашкова?
     Тугай-беевич окинул взглядом едва различимые сквозь туман окрестности
и ответил:
     - Отсюда до Рашкова ближе, нежели обратно до Ямполя.
     И вздохнул с облегчением, словно великая тяжесть спала с его плеч.
     В  эту минуту со стороны отряда послышался конский топот и  в  тумане
замаячил всадник.
     - Халим! Это он! - вскричал Азья.
     Это  и  в  самом деле был Халим;  поравнявшись с  Азьей и  Басей,  он
соскочил с бахмата и низко поклонился молодому татарину.
     - Из Рашкова? - спросил Азья.
     - Из Рашкова, господин мой! - ответил Халим.
     - Что там слыхать?
     Старик поднял к Басе безобразное,  иссохшее от тяжких испытаний лицо,
как бы спрашивая взглядом, может ли он говорить при ней.
     - Говори смело! - сказал Тугай-беевич. - Войско вышло?
     - Да, господин. Горстка их там осталась.
     - Кто их повел?
     - Пан Нововейский.
     - А Пиотровичи выехали в Крым?
     - Давно уж.  Остались только две  женщины и  старый пан Нововейский с
ними.
     - Крычинский где?
     - На том берегу. Ждет!
     - Кто там с ним?
     - Адурович со своим отрядом.  Оба бьют тебе челом,  сын Тугай-бея,  и
отдаются во власть твою - и, те, кто не успел еще подойти.
     - Прекрасно! - сказал Азья, и глаза его загорелись. - Немедля мчись к
Крычинскому и вели ему Рашков занять.
     - Воля твоя, господин!
     Халим мгновенно вскочил на коня и исчез, как призрак, в тумане...
     Страшным,  зловещим огнем горело лицо  Азьи.  Решающая,  долгожданная
минута,  минута  наивысшего его  счастья наступила...  Однако  сердце  его
билось так сильно,  что перехватывало дыхание...  Какое-то  время он молча
ехал рядом с Басей и,  лишь когда почувствовал,  что голос не изменит ему,
обратил к ней бездонные сверкающие глаза и сказал:
     - Теперь мне надобно открыться вам, ваша милость...
     - Слушаю,  -  ответила Бася,  пристально в  него вглядываясь,  словно
надеясь прочесть что-то в изменившемся его лице.


                              ГЛАВА XXXVIII

     Азья на своем коне вплотную,  стремя в стремя, приблизился к Басиному
скакуну и  еще  несколько десятков шагов  ехал  молча.  Все  это  время он
старался успокоиться и не мог взять в толк, отчего так это трудно ему, раз
уж Бася у  него в  руках и никто в целом мире не в силах теперь ее отнять.
Но он и  сам того не ведал,  что в  душе его,  вопреки всякой очевидности,
тлела искорка надежды на то, что желанная женщина ответит ему взаимностью.
Надежда была слабая,  но жаждал он этого так сильно,  что его трясло как в
ознобе.  Нет, не протянет к нему рук желанная, не упадет в его объятья, не
скажет слов,  о  которых мечтал он ночи напролет:  <Азья,  я  твоя!> -  не
прильнет устами к его устам,  он знал это...  Но как примет она его слова?
Что скажет?  Лишится ли чувств,  как голубь в  когтях ястреба,  и позволит
взять себя, подобно тому же бессильному голубю? Или в слезах станет молить
о пощаде,  иль криком ужаса огласит пустынные места? К лучшему ли все это,
к худшему ли?  Такие вопросы теснились в голове татарина. А меж тем про